Волк объявился в округе под рождество. Лесник Егор Думнов встретился с ним на старой просеке неподалеку от дач. Волк был на редкость большой и тощий. С минуту они смотрели в глаза друг другу. И нельзя было понять: боль или страх горели в серых, будто стеклянных, глазах зверя. Егор был без ружья. Разошлись мирно.
Добавить в моё избранное
9 мин, 26 сек 753
На своем веку он повидал, конечно, и не такое. Человек, потерявший совесть, страшнее лютого зверя. А бабу, как говорят в народе, черт золотом сманил. Машинально он стал перелистывать рукопись Ивана Родионова «История одного превращения» Фантастическая эта история была не нова. Но сам процесс превращения героя в волка был описан с такой потрясающей достоверностью, что создавалось жутковатое впечатление, будто автор на самом деле был волком. Или, по крайней мере, жил некоторое время в волчьей стае, как Маугли. Лир даже нюхал листы рукописи, и бумага, как ему казалось, пахла псиной. Впрочем, запах псины бил в нос и на дачке, где жил Родионов. А пол ее был усеян собачьей шерстью… — Собачьей ли? — лукаво подмигивал Лиру выпуклый глаз Мефистофеля.
— Ведь собаки-то у Родионова не было. Откуда, мол, шерсти там взяться?
Лир посмотрел на зарешеченное окно кабинета. Уже стемнело. Люди готовились к встрече рождества. А он тут с чертом разговаривает… Машинально он перевернул страницу Ивановой исповеди. «Виной всему была моя гордость, — писал Родионов.»
— Моя душа стремилась к свободе, рвалась обнять всю природу, а я уныло ходил на службу, варясь среди людей в вареве из мелких подлостей, зависти. И душа моя ссыхалась. Я хотел возненавидеть людей, но стал презирать их. А ненавидеть я стал себя. Я бросил службу, устроился ночным сторожем, чтобы иметь кусок хлеба, и стал писать книгу, от которой, как я мечтал, сотни людей, пораженные истиной, упали бы ниц и в благоговении лежали бы, как мертвые. Так, мало-помалу, я оказался в застенках собственного «я»… Дальше давался беспощадный самоанализ. Лир всю эту лирику перелистал. «И вот наказан! — писал Родионов на последней странице.»
— Мне ли, испуганному и ранимому, быть волком! И надо ли говорить о том, какой ужас охватил меня, когда однажды, проснувшись ночью, я увидел на своей руке густую шерсть, а на пальцах — острые когти. Беда заключается в том, что с течением времени светлые часы, когда я вновь становлюсь человеком по облику и по мыслям, бывают все реже. Сегодня я едва не загрыз на просеке добрейшего Егора. Чудом разошлись мирно. Но скоро — я знаю — память о прошлом оставит меня, а человечье во мне исчезнет. Я забуду мою мать, моего отца, родину. И тогда я стану только волком. Жестоким и кровожадным. Но я не хочу этого! Не хочу!«В этом месте рукопись обрывалась. Лир взглянул на часы, положил рукопись в сейф и его взгляд упал на пакетик с шерстью, которую он взял при осмотре дачи Родионова, так на всякий случай. Он закрыл сейф, снял с вешалки пальто. Но вдруг, точно под гипнозом, набрал номер телефона морга и попросил патологоанатома срезать прядь волос с головы Родионова. Для идентификации, сказал он. Положил трубку. И почувствовал на себе чей-то взгляд. Когда он обернулся, то ему показалось, что Мефистофель, ухмыляясь, одобрительно покачивает рогатой головой.»
— Ведь собаки-то у Родионова не было. Откуда, мол, шерсти там взяться?
Лир посмотрел на зарешеченное окно кабинета. Уже стемнело. Люди готовились к встрече рождества. А он тут с чертом разговаривает… Машинально он перевернул страницу Ивановой исповеди. «Виной всему была моя гордость, — писал Родионов.»
— Моя душа стремилась к свободе, рвалась обнять всю природу, а я уныло ходил на службу, варясь среди людей в вареве из мелких подлостей, зависти. И душа моя ссыхалась. Я хотел возненавидеть людей, но стал презирать их. А ненавидеть я стал себя. Я бросил службу, устроился ночным сторожем, чтобы иметь кусок хлеба, и стал писать книгу, от которой, как я мечтал, сотни людей, пораженные истиной, упали бы ниц и в благоговении лежали бы, как мертвые. Так, мало-помалу, я оказался в застенках собственного «я»… Дальше давался беспощадный самоанализ. Лир всю эту лирику перелистал. «И вот наказан! — писал Родионов на последней странице.»
— Мне ли, испуганному и ранимому, быть волком! И надо ли говорить о том, какой ужас охватил меня, когда однажды, проснувшись ночью, я увидел на своей руке густую шерсть, а на пальцах — острые когти. Беда заключается в том, что с течением времени светлые часы, когда я вновь становлюсь человеком по облику и по мыслям, бывают все реже. Сегодня я едва не загрыз на просеке добрейшего Егора. Чудом разошлись мирно. Но скоро — я знаю — память о прошлом оставит меня, а человечье во мне исчезнет. Я забуду мою мать, моего отца, родину. И тогда я стану только волком. Жестоким и кровожадным. Но я не хочу этого! Не хочу!«В этом месте рукопись обрывалась. Лир взглянул на часы, положил рукопись в сейф и его взгляд упал на пакетик с шерстью, которую он взял при осмотре дачи Родионова, так на всякий случай. Он закрыл сейф, снял с вешалки пальто. Но вдруг, точно под гипнозом, набрал номер телефона морга и попросил патологоанатома срезать прядь волос с головы Родионова. Для идентификации, сказал он. Положил трубку. И почувствовал на себе чей-то взгляд. Когда он обернулся, то ему показалось, что Мефистофель, ухмыляясь, одобрительно покачивает рогатой головой.»
Страница 3 из 3
