Волк объявился в округе под рождество. Лесник Егор Думнов встретился с ним на старой просеке неподалеку от дач. Волк был на редкость большой и тощий. С минуту они смотрели в глаза друг другу. И нельзя было понять: боль или страх горели в серых, будто стеклянных, глазах зверя. Егор был без ружья. Разошлись мирно.
Добавить в моё избранное
9 мин, 26 сек 752
Егора, спавшего на остывшей печи, разбудил лай Джека. С вздыбленным загривком собака бросалась на дверь. И в следующее мгновение, будто кто пилой по спине провел: прямо под окнами взвыл волчина!
— Мать твою растак, — выдохнул Егор, придя в себя.
— Пугать, значит… Ну, дак теперь отвоешься… И еще раз матюгнул зверя, но покрепче. И это как будто придало ему храбрости. Ощупью привычно спустился с печи. Впотьмах сел на скамейку, сунул ноги в валенки. Правая нога со старой военной раной, как назло, одеревенела… — Да уймись ты! — прикрикнул на Джека.
— Чего панику сеешь!
Надев тулуп, Егор снял со стены двустволку, нашарил в ящике стола коробку с патронами. У оконца, разрисованного морозцем, переломил ружье и поместил в стволы два окислившихся латунных патрона с картечью. Толкнул дверь, ведущую в сени и… оцепенел: волк тяжело царапал когтями наружную дверь. Толком, не сообразив, что происходит, Егор со страху выстрелил в дверь… От выстрела он оглох и ослеп — будто сени снесло к черту. В кислом пороховом дыму нащупал запор, откинул его, открыл дверь и чуть не задохнулся от свежего воздуха с крепким морозом, ударившего в лицо. То, что он увидел, походило на чудо. Волк стоял у штакетника, и, как давеча на просеке, смотрел на него. Выстрел опять оглушил Егора. Опустив стволы, он с пронзительной радостью увидел: «Готов, ядрена мать!». Волк лежал на снегу. Большой лежал. Будет что, показать Ивану… — Ну, что ты, дурень, в ногах путаешься, — пожурил он странно притихшего Джека и, прихрамывая, пошел к добыче, поскрипывая по снегу валенками.
Но чем ближе он подходил к волку, тем больше росла в нем уверенность, что он продолжает спать на печи и видит сон — у штакетника лежал не волк, а… голый бородатый человек. Неподалеку от него валялась лохматая шапка… Егор перекрестился, тоскливо посмотрел на луну.
— Егор… — вдруг кто-то тихо позвал его.
— Ваня, ты? — рывком достиг лежавшего Егор.
— Как же это? Я в волка стрелял… Щас, Ваня, я щас… — Егор… — прохрипел Иван, зажимая кровоточащую рану на груди.
— Не суетись… Послушай… На даче, где цистерна, дети… Дети, Егор… К ним беги… Не то замерзнут… Иван закрыл глаза, на его губах пенились кровавые пузыри… — Какие дети, Ваня? Откуда? — всхлипнул лесник, пытаясь приподнять раненого.
— Ты это, сынок, за шею меня… Я санитаром на фронте был… Все сделаю… — Не надо, — рука Ивана бессильно упала на снег.
— Выпрями мне ноги… — Уже, сынок, выпрямил… — Прости, отец, — открыл глаза Иван.
— И не казни себя. Я сам этого хотел… Сам… Там, на столе моем рукопись… Возьми ее… Прочтут — оправдают. А того… У машины… Я убил. Дети! — вдруг рванулся Иван.
— Лыжи мне дай! Лыжи! — и замер, обмяк, глядя в звездное небо широко раскрытыми глазами.
Следователь районной прокуратуры Лир зашел в тупик. Думнов клялся, что стрелял в волка, а не в человека. Психиатрическая экспертиза показала его полную вменяемость, но психиатры не исключали временного умопомрачения на момент убийства Родионова. Думнов был непьющим. Это знали все — от районного начальства до браконьеров. Среди браконьеров у него могли быть враги — лесник он был неподкупный. Но зачем ему стрелять в Родионова? О нем Егор не мог говорить без слез. Уверял, что, будучи волком, Иван сам подставил грудь под выстрел. Чтобы стать человеком. Словом, чертовщина какая-то, полный бред!
Между тем Родионов с простреленной грудью был найден у лесника, прикрытый тулупом. И убит он был из ружья Думнова. Хорошо, рассуждал Лир, Родионов ночью приходил к леснику, чтобы сообщить ему о детях, запертых на даче. Но почему он сам-то не попытался сбить замок и спасти детей! Какого черта он побежал к леснику — пять верст по глубокому снегу без лыж? Слава богу, дети были еще живы, когда Думнов нашел их: мальчишка лежал синий, обняв сестренку, которую он укрыл своей одеждой, почти все сняв с себя. М-да… Лир прикурил новую сигарету. По словам Думнова, в тот день Родионов приходил к нему дважды. Однако ночных следов Родионова криминалисты не обнаружили, кроме следа голой человеческой ноги, отпечатавшейся на снегу. «Йети, стало быть!» — мрачно шутил фотограф.
— Или оборотень«…. В сказки Лир не верил. Однако двор зимовья был истоптан волчьими следами, не считая следов, оставленных лесниковой собакой. Кровь на снегу. Много крови. Где же волк? А шапка? Кто принес леснику шапку Сагдинова, которому зверь вырвал глотку?»
— Итак, что мы имеем? — Лир затушил сигарету о пепельницу с искусно вырезанной из камня головой Мефистофеля:
— Сагдинова загрыз волк. Туда ему и дорога. Допрос сожительницы Сагдинова не прояснил ничего. Что говорить, красивая баба! Но та еще стерва. Даже не поинтересовалась, что стало с детьми? Как они? Где они? Оно и понятно. Чужие дети — обуза… Сагдинов отписал ей дом, иномарку… Зачем это вдовцу? Хотел угодить красавице? А та, обнаглев, потребовала уже нечто чудовищное… Лир потер лоб.
— Мать твою растак, — выдохнул Егор, придя в себя.
— Пугать, значит… Ну, дак теперь отвоешься… И еще раз матюгнул зверя, но покрепче. И это как будто придало ему храбрости. Ощупью привычно спустился с печи. Впотьмах сел на скамейку, сунул ноги в валенки. Правая нога со старой военной раной, как назло, одеревенела… — Да уймись ты! — прикрикнул на Джека.
— Чего панику сеешь!
Надев тулуп, Егор снял со стены двустволку, нашарил в ящике стола коробку с патронами. У оконца, разрисованного морозцем, переломил ружье и поместил в стволы два окислившихся латунных патрона с картечью. Толкнул дверь, ведущую в сени и… оцепенел: волк тяжело царапал когтями наружную дверь. Толком, не сообразив, что происходит, Егор со страху выстрелил в дверь… От выстрела он оглох и ослеп — будто сени снесло к черту. В кислом пороховом дыму нащупал запор, откинул его, открыл дверь и чуть не задохнулся от свежего воздуха с крепким морозом, ударившего в лицо. То, что он увидел, походило на чудо. Волк стоял у штакетника, и, как давеча на просеке, смотрел на него. Выстрел опять оглушил Егора. Опустив стволы, он с пронзительной радостью увидел: «Готов, ядрена мать!». Волк лежал на снегу. Большой лежал. Будет что, показать Ивану… — Ну, что ты, дурень, в ногах путаешься, — пожурил он странно притихшего Джека и, прихрамывая, пошел к добыче, поскрипывая по снегу валенками.
Но чем ближе он подходил к волку, тем больше росла в нем уверенность, что он продолжает спать на печи и видит сон — у штакетника лежал не волк, а… голый бородатый человек. Неподалеку от него валялась лохматая шапка… Егор перекрестился, тоскливо посмотрел на луну.
— Егор… — вдруг кто-то тихо позвал его.
— Ваня, ты? — рывком достиг лежавшего Егор.
— Как же это? Я в волка стрелял… Щас, Ваня, я щас… — Егор… — прохрипел Иван, зажимая кровоточащую рану на груди.
— Не суетись… Послушай… На даче, где цистерна, дети… Дети, Егор… К ним беги… Не то замерзнут… Иван закрыл глаза, на его губах пенились кровавые пузыри… — Какие дети, Ваня? Откуда? — всхлипнул лесник, пытаясь приподнять раненого.
— Ты это, сынок, за шею меня… Я санитаром на фронте был… Все сделаю… — Не надо, — рука Ивана бессильно упала на снег.
— Выпрями мне ноги… — Уже, сынок, выпрямил… — Прости, отец, — открыл глаза Иван.
— И не казни себя. Я сам этого хотел… Сам… Там, на столе моем рукопись… Возьми ее… Прочтут — оправдают. А того… У машины… Я убил. Дети! — вдруг рванулся Иван.
— Лыжи мне дай! Лыжи! — и замер, обмяк, глядя в звездное небо широко раскрытыми глазами.
Следователь районной прокуратуры Лир зашел в тупик. Думнов клялся, что стрелял в волка, а не в человека. Психиатрическая экспертиза показала его полную вменяемость, но психиатры не исключали временного умопомрачения на момент убийства Родионова. Думнов был непьющим. Это знали все — от районного начальства до браконьеров. Среди браконьеров у него могли быть враги — лесник он был неподкупный. Но зачем ему стрелять в Родионова? О нем Егор не мог говорить без слез. Уверял, что, будучи волком, Иван сам подставил грудь под выстрел. Чтобы стать человеком. Словом, чертовщина какая-то, полный бред!
Между тем Родионов с простреленной грудью был найден у лесника, прикрытый тулупом. И убит он был из ружья Думнова. Хорошо, рассуждал Лир, Родионов ночью приходил к леснику, чтобы сообщить ему о детях, запертых на даче. Но почему он сам-то не попытался сбить замок и спасти детей! Какого черта он побежал к леснику — пять верст по глубокому снегу без лыж? Слава богу, дети были еще живы, когда Думнов нашел их: мальчишка лежал синий, обняв сестренку, которую он укрыл своей одеждой, почти все сняв с себя. М-да… Лир прикурил новую сигарету. По словам Думнова, в тот день Родионов приходил к нему дважды. Однако ночных следов Родионова криминалисты не обнаружили, кроме следа голой человеческой ноги, отпечатавшейся на снегу. «Йети, стало быть!» — мрачно шутил фотограф.
— Или оборотень«…. В сказки Лир не верил. Однако двор зимовья был истоптан волчьими следами, не считая следов, оставленных лесниковой собакой. Кровь на снегу. Много крови. Где же волк? А шапка? Кто принес леснику шапку Сагдинова, которому зверь вырвал глотку?»
— Итак, что мы имеем? — Лир затушил сигарету о пепельницу с искусно вырезанной из камня головой Мефистофеля:
— Сагдинова загрыз волк. Туда ему и дорога. Допрос сожительницы Сагдинова не прояснил ничего. Что говорить, красивая баба! Но та еще стерва. Даже не поинтересовалась, что стало с детьми? Как они? Где они? Оно и понятно. Чужие дети — обуза… Сагдинов отписал ей дом, иномарку… Зачем это вдовцу? Хотел угодить красавице? А та, обнаглев, потребовала уже нечто чудовищное… Лир потер лоб.
Страница 2 из 3
