Эту необычную мистическую историю два года назад мне рассказал послушник Гефсиманского скита на Валааме, в миру Андрей Скабко, в прошлом выпускник мехмата МГУ. На мой вопрос, не это ли событие привело его сюда, он ответил отрицательно…
Добавить в моё избранное
9 мин, 21 сек 4043
Женщина была мне до боли знакома.
Движения, походка, хвостик светлых волос, стянутый сзади резинкой, каким-то образом я даже знал все интимные подробности её тела, и даже больше, не преувеличивая, могу сказать, что сильно любил её.
Я прошёл за ней и остановился в дверях комнаты, наблюдая, как она забралась на тахту, уселась там поудобнее в круге света от зелёного торшера, накрыла себя пледом и продолжила чтение. Кажется, эту сцену я видел тысячу раз.
Потом она подняла голову, поправила очки, взглянула на меня и сказала:
— Суп там на плите рыбный, в кастрюльке, наверное, ещё не остыл. А когда завтра утром пойдёшь в школу, зайди к директору, надо как-то решить этот вопрос. Ты же знаешь наше положение.
Я прошёл на кухню, где нашёл алюминиевую кастрюльку, обёрнутую вафельным полотенцем, и с жадностью съел её содержимое. Пока я ел, думал: это моя жена, тут нет сомнений, но почему я, взрослый человек, должен идти в школу? Может, я там работаю? Всё это походило на разгадывание кроссворда.
Я обошёл довольно убогую квартирку, состоящую из двух маленьких комнат, заполненных рассохшейся мебелью. В каждой на полу лежало по вытертой ковровой дорожке малинового цвета. Ничего нового мне это не сообщило, наоборот, кое-что я мог бы и добавить; например, под диваном, в пыли, рядом с мышеловкой лежал грецкий орех и катушка синих ниток, а дверь в шкаф закрывалась на тряпочку.
На шатком столике я обнаружил стопку школьных тетрадей, на обложках которых стоял фиолетовый штамп: «Школа №1 г. Волчий». «Значит, всё-таки учитель. Ну что ж, лучше быть учителем в школе, чем посмешищем для врачей в психушке. Вот только как и чему я теперь смогу учить?» К этому моменту я стал с осторожной надеждой относиться к своему положению. Кое-что я рассчитывал узнать методом логических умозаключений (узнал же жену), а там, как знать, может, и память вернётся ко мне хотя бы частично.
Всё это я обдумывал, пока ходил в одиночестве по комнате из угла в угол. Половые доски вели со мной такой разговор: когда я шёл от двери к окну, они скрипели: «Жесть, жесть, жесть». Когда от окна к двери: «Всё путём, всё путём».
То, что я видел сегодня и особенно здесь, в квартире, эта женщина, всё было не просто мне родное — всё было частью меня самого, только какой-то невидимой (до этого) частью. Ну вот, если вы не видите свою спину, она же не становится от этого чужой.
Мы спали с женой на тахте, укрытые одеялом и сверху ещё пледом: стояла ранняя осень, и в квартире было прохладно. Я ещё с вечера хотел ей рассказать про то, что со мной что-то произошло, что-то случилось с памятью, но передумал, точнее, отложил, чтобы не расстраивать. Сейчас она спала, уткнувшись мне в подмышку, и в темноте я слышал её ровное дыхание. Я догадывался, что наша бедность, а по сути нищета, как-то связаны с этим директором, к которому я должен был идти.
Утро выдалось сырым, блёклым и холодным, в общем, обычное осеннее утро северных широт, с низким небом над головой и редкими прохожими на улице.
В ванной я впервые внимательно осмотрел себя в зеркало: высокий мужчина с тёмными, тронутыми сединой волосами, прямым носом и волевым подбородком, вот только глаза, как у побитой собаки. В шкафу я нашёл, как уже понятно, знакомую, «свою» одежду, облачился в длинный чёрный плащ а-ля Мефистофель, поднял воротник и присел в таком виде на край тахты рядом со спящей женой. Мне не хотелось её будить, и я просто смотрел на её руку и светлый локон волос, лежащий поверх одеяла. Какое-то неясное беспокойство, тревога и тоска охватили меня. Я просидел так минут 10, не в силах уйти. Наконец поднялся и на цыпочках вышел из квартиры.
Ещё с вечера я знал, что без труда найду дом директора, что ноги, как и вчера, приведут меня в нужное место. И действительно, пройдя рощицу рано облетевших тополей, я оказался перед пустырём, ровным, как обеденный стол, и покрытым пожухлой жёлтой травой. В центре пустыря стояло несколько двухэтажных домиков. Издалека казалось, что они медленно плывут по волнам этой травяной реки. Домики, когда-то жёлтые, были плохо перекрашены в зелёный цвет. Уверенно направившись к крайнему, я вошёл в подъезд и на первом этаже толкнул правую дверь с цифрой 3. Она была не заперта.
По натуре я спокойный и неконфликтный человек, но здесь меня взяла злость на этого кровопийцу. Узкая прихожая меня никак не задержала, я решительно прошёл в квартиру и остановился несколько растерянный. Большая комната, она же и единственная, была завалена всяким хламом вроде обрезков ткани, какой-то фурнитуры, но больше всего там было меховых кроличьих шкурок коричневого цвета. Часть всего этого добра в беспорядке лежала на диване, часть валялась на полу. «Шапки он, что ли, шьёт?», — мелькнула мысль.
В комнате никого не было, в углу, у окна стоял на тумбочке прикрытый салфеткой старый ламповый телевизор. «Похоже, директор живёт ещё хуже нас», — присвистнул я.
Движения, походка, хвостик светлых волос, стянутый сзади резинкой, каким-то образом я даже знал все интимные подробности её тела, и даже больше, не преувеличивая, могу сказать, что сильно любил её.
Я прошёл за ней и остановился в дверях комнаты, наблюдая, как она забралась на тахту, уселась там поудобнее в круге света от зелёного торшера, накрыла себя пледом и продолжила чтение. Кажется, эту сцену я видел тысячу раз.
Потом она подняла голову, поправила очки, взглянула на меня и сказала:
— Суп там на плите рыбный, в кастрюльке, наверное, ещё не остыл. А когда завтра утром пойдёшь в школу, зайди к директору, надо как-то решить этот вопрос. Ты же знаешь наше положение.
Я прошёл на кухню, где нашёл алюминиевую кастрюльку, обёрнутую вафельным полотенцем, и с жадностью съел её содержимое. Пока я ел, думал: это моя жена, тут нет сомнений, но почему я, взрослый человек, должен идти в школу? Может, я там работаю? Всё это походило на разгадывание кроссворда.
Я обошёл довольно убогую квартирку, состоящую из двух маленьких комнат, заполненных рассохшейся мебелью. В каждой на полу лежало по вытертой ковровой дорожке малинового цвета. Ничего нового мне это не сообщило, наоборот, кое-что я мог бы и добавить; например, под диваном, в пыли, рядом с мышеловкой лежал грецкий орех и катушка синих ниток, а дверь в шкаф закрывалась на тряпочку.
На шатком столике я обнаружил стопку школьных тетрадей, на обложках которых стоял фиолетовый штамп: «Школа №1 г. Волчий». «Значит, всё-таки учитель. Ну что ж, лучше быть учителем в школе, чем посмешищем для врачей в психушке. Вот только как и чему я теперь смогу учить?» К этому моменту я стал с осторожной надеждой относиться к своему положению. Кое-что я рассчитывал узнать методом логических умозаключений (узнал же жену), а там, как знать, может, и память вернётся ко мне хотя бы частично.
Всё это я обдумывал, пока ходил в одиночестве по комнате из угла в угол. Половые доски вели со мной такой разговор: когда я шёл от двери к окну, они скрипели: «Жесть, жесть, жесть». Когда от окна к двери: «Всё путём, всё путём».
То, что я видел сегодня и особенно здесь, в квартире, эта женщина, всё было не просто мне родное — всё было частью меня самого, только какой-то невидимой (до этого) частью. Ну вот, если вы не видите свою спину, она же не становится от этого чужой.
Мы спали с женой на тахте, укрытые одеялом и сверху ещё пледом: стояла ранняя осень, и в квартире было прохладно. Я ещё с вечера хотел ей рассказать про то, что со мной что-то произошло, что-то случилось с памятью, но передумал, точнее, отложил, чтобы не расстраивать. Сейчас она спала, уткнувшись мне в подмышку, и в темноте я слышал её ровное дыхание. Я догадывался, что наша бедность, а по сути нищета, как-то связаны с этим директором, к которому я должен был идти.
Утро выдалось сырым, блёклым и холодным, в общем, обычное осеннее утро северных широт, с низким небом над головой и редкими прохожими на улице.
В ванной я впервые внимательно осмотрел себя в зеркало: высокий мужчина с тёмными, тронутыми сединой волосами, прямым носом и волевым подбородком, вот только глаза, как у побитой собаки. В шкафу я нашёл, как уже понятно, знакомую, «свою» одежду, облачился в длинный чёрный плащ а-ля Мефистофель, поднял воротник и присел в таком виде на край тахты рядом со спящей женой. Мне не хотелось её будить, и я просто смотрел на её руку и светлый локон волос, лежащий поверх одеяла. Какое-то неясное беспокойство, тревога и тоска охватили меня. Я просидел так минут 10, не в силах уйти. Наконец поднялся и на цыпочках вышел из квартиры.
Ещё с вечера я знал, что без труда найду дом директора, что ноги, как и вчера, приведут меня в нужное место. И действительно, пройдя рощицу рано облетевших тополей, я оказался перед пустырём, ровным, как обеденный стол, и покрытым пожухлой жёлтой травой. В центре пустыря стояло несколько двухэтажных домиков. Издалека казалось, что они медленно плывут по волнам этой травяной реки. Домики, когда-то жёлтые, были плохо перекрашены в зелёный цвет. Уверенно направившись к крайнему, я вошёл в подъезд и на первом этаже толкнул правую дверь с цифрой 3. Она была не заперта.
По натуре я спокойный и неконфликтный человек, но здесь меня взяла злость на этого кровопийцу. Узкая прихожая меня никак не задержала, я решительно прошёл в квартиру и остановился несколько растерянный. Большая комната, она же и единственная, была завалена всяким хламом вроде обрезков ткани, какой-то фурнитуры, но больше всего там было меховых кроличьих шкурок коричневого цвета. Часть всего этого добра в беспорядке лежала на диване, часть валялась на полу. «Шапки он, что ли, шьёт?», — мелькнула мысль.
В комнате никого не было, в углу, у окна стоял на тумбочке прикрытый салфеткой старый ламповый телевизор. «Похоже, директор живёт ещё хуже нас», — присвистнул я.
Страница 2 из 3
