После удара, выбросившего наш «Лифан» с трассы, я осознал себя лежащим на дне братской могилы. Мне на живот сильно давил наш трезвый водитель; я узнал его по рукаву куртки, который оказался у меня на лице. Сбоку, сверху и в ногах валялись другие тела — в«Лифане» нас было пятеро вместе с водителем.
Добавить в моё избранное
9 мин, 19 сек 13614
Первым делом я постарался уловить, где мы находимся. Гладкая холодная поверхность под моими лопатками, ладонями и затылком напоминала шлифованный камень или высочайшего качества железобетон, но еще больше — покрытую глазурью керамику. Я провел рукой, чтобы понять, где заканчивается дно и начинаются стенки могилы — оказалось, переход от дна к стенкам плавный. Мы все лежали на дне большой керамической чаши.
Остался ли в живых я один? Кто притащил нас сюда? Как позвать на помощь? Много вопросов и мало сил. Внезапно моему до онемения придавленному животу и ногам стало легче: того, кто лежал на самом верху, подцепили и подняли. Сквозь кучу тел и одежды я услышал, как он глухо молится. Он повторял: «Боже, боже».
О ком я подумал? О службе спасения и их классной снаряге. Они должны уметь выудить пострадавших откуда угодно. У них есть батуты и рукава для тех, кто вываливается из окон, гидравлические ножницы для застрявших в ВАЗах и других скобяных изделиях, специальные кишки для ловли змей, вилки для скорпионов — они справятся с чем угодно. Эй, пока я жив, надо их поторопить! Я попытался крикнуть, но не сумел набрать достаточно воздуха в сдавленную трезвым водителем грудь. «Не страшно.»
— думал я.
— Раз уж они приехали, они разберут всю кучу до конца. Но вдруг я не доживу? Я не в состоянии оценить, сколько протяну — сколько я потерял крови, сколько у меня переломов. Может быть, меня парализовало? Может, я в агонии? Где я? День сейчас или ночь?«Выглядывая из-под рукава трезвого водителя, я видел слепящий свет; вряд ли солнце — скорее прожектор, софит, огромную лампочку.» Все хорошо, это спасатели, — говорил я себе.
— Они всегда возят с собой огромную лампочку«. Когда в нас врезался грузовик, было около одиннадцати вечера, следовательно, нам повезло, что нас обнаружили еще до наступления утра. Например, я мог замерзнуть насмерть на это холодном бетоне.»
Было слишком тихо, вот что пугало. Спасатели и врачи, стоя у края нашей ямы, должны материть друг друга, ведь у каждого есть собственное мнение, как лучше выполнять чужую работу. Наконец, у них есть водители, водитель по определению не может держать рот закрытым. А здесь — ни звука, только мой бывший попутчик повторяет: «Боже, боже». Замолчал. И вот, среди полной тишины я услышал звук, который трудно описать. С похожим звуком банку отклеивают от спины пациента, или лопается толстая струна, или проводят смычком по пиле. Снова тишина.
Поднялся в воздух тот, кто лежал рядом со мной. Я успел нащупать его руку и знал, что пульса у него нет, однако в воздухе он заговорил и тоже повторял: «Боже, боже». Снова послышался звук лопнувшей струны.
Что произошло с моими ногами? Окажусь ли я в инвалидной коляске, когда все закончится? Сколько будет стоить реабилитация? Чтобы развлечься, я принялся думать о больничных обедах, аппарате Елизарова, взятках дежурному врачу. О том, как моей семье придется продать мою квартиру и переехать в коммуналку на окраине, чтобы оплатить лечение. Почему я не чувствую, как у меня бьется сердце? Я дышу, или мне только кажется, что дышу?
Тело трезвого водителя поднялось в воздух. Его вонючий рукав наконец-то освободил мое лицо, и я увидел, как в лучах непроглядного белого света его тело изгибается по позвоночнику, и он хрипит: «Боже, боже». Вначале лучи ослепили меня, но скоро я привык к ним и увидел, что поднимало тело из ямы. Огромный, солнцем пылающий богомол проткнул клешней грудь водителя и поднимал его к своей треугольной пасти. Глаза богомола были прекрасны и смотрели сквозь нас двоих, водителя и меня, оставшихся в чаше, множеством зрачков. Я внезапно остро захотел, чтобы чудовищное насекомое смотрело на меня вечно. Моя жизнь не имела смысла. Зачем я всю жизнь пытался уехать в какую-то Финляндию? Зачем мне была ипотека? Всю жизнь я был ничем и только под взглядом богомола почувствовал себя хорошим, полезным, нужным. Черт возьми, я чувствовал себя любимым как никогда прежде и счастливым оттого, что такое могучее и лучезарное существо смотрит на меня одного, недостойного, всеми тысячами своих фасеток. Пока я видел лицо водителя, оно выражало невозможное для проработавшего всю жизнь на нефтеперерабатывающем заводе татарина благоговение. Он определенно был счастлив, когда богомол поднес его к своей голове и заглотал. Раздался звук лопнувшей струны.
Я тоже ликовал, когда измазанная в водителе лапа потянулась ко мне, проткнула меня под грудиной и потащила вверх. Вот оно — для чего я родился, высшее благо, вличайшее предназначение! Ах, зачем я не успел завести детей, чтобы и они почувствовали хитиновый холодок у себя вместо желудка! Еще немного. И я бы слился со своим божеством в единое целое, но подлая мысль остановила меня. Я вспомнил, что мог съездить в Таиланд, но так и не съездил, и с моих губ вместо благодатного «боже, боже» сорвалось«блять, нет». Мгновенно оси зрения всех тысяч фасеточных глаз сошлись в моем мозгу.
Остался ли в живых я один? Кто притащил нас сюда? Как позвать на помощь? Много вопросов и мало сил. Внезапно моему до онемения придавленному животу и ногам стало легче: того, кто лежал на самом верху, подцепили и подняли. Сквозь кучу тел и одежды я услышал, как он глухо молится. Он повторял: «Боже, боже».
О ком я подумал? О службе спасения и их классной снаряге. Они должны уметь выудить пострадавших откуда угодно. У них есть батуты и рукава для тех, кто вываливается из окон, гидравлические ножницы для застрявших в ВАЗах и других скобяных изделиях, специальные кишки для ловли змей, вилки для скорпионов — они справятся с чем угодно. Эй, пока я жив, надо их поторопить! Я попытался крикнуть, но не сумел набрать достаточно воздуха в сдавленную трезвым водителем грудь. «Не страшно.»
— думал я.
— Раз уж они приехали, они разберут всю кучу до конца. Но вдруг я не доживу? Я не в состоянии оценить, сколько протяну — сколько я потерял крови, сколько у меня переломов. Может быть, меня парализовало? Может, я в агонии? Где я? День сейчас или ночь?«Выглядывая из-под рукава трезвого водителя, я видел слепящий свет; вряд ли солнце — скорее прожектор, софит, огромную лампочку.» Все хорошо, это спасатели, — говорил я себе.
— Они всегда возят с собой огромную лампочку«. Когда в нас врезался грузовик, было около одиннадцати вечера, следовательно, нам повезло, что нас обнаружили еще до наступления утра. Например, я мог замерзнуть насмерть на это холодном бетоне.»
Было слишком тихо, вот что пугало. Спасатели и врачи, стоя у края нашей ямы, должны материть друг друга, ведь у каждого есть собственное мнение, как лучше выполнять чужую работу. Наконец, у них есть водители, водитель по определению не может держать рот закрытым. А здесь — ни звука, только мой бывший попутчик повторяет: «Боже, боже». Замолчал. И вот, среди полной тишины я услышал звук, который трудно описать. С похожим звуком банку отклеивают от спины пациента, или лопается толстая струна, или проводят смычком по пиле. Снова тишина.
Поднялся в воздух тот, кто лежал рядом со мной. Я успел нащупать его руку и знал, что пульса у него нет, однако в воздухе он заговорил и тоже повторял: «Боже, боже». Снова послышался звук лопнувшей струны.
Что произошло с моими ногами? Окажусь ли я в инвалидной коляске, когда все закончится? Сколько будет стоить реабилитация? Чтобы развлечься, я принялся думать о больничных обедах, аппарате Елизарова, взятках дежурному врачу. О том, как моей семье придется продать мою квартиру и переехать в коммуналку на окраине, чтобы оплатить лечение. Почему я не чувствую, как у меня бьется сердце? Я дышу, или мне только кажется, что дышу?
Тело трезвого водителя поднялось в воздух. Его вонючий рукав наконец-то освободил мое лицо, и я увидел, как в лучах непроглядного белого света его тело изгибается по позвоночнику, и он хрипит: «Боже, боже». Вначале лучи ослепили меня, но скоро я привык к ним и увидел, что поднимало тело из ямы. Огромный, солнцем пылающий богомол проткнул клешней грудь водителя и поднимал его к своей треугольной пасти. Глаза богомола были прекрасны и смотрели сквозь нас двоих, водителя и меня, оставшихся в чаше, множеством зрачков. Я внезапно остро захотел, чтобы чудовищное насекомое смотрело на меня вечно. Моя жизнь не имела смысла. Зачем я всю жизнь пытался уехать в какую-то Финляндию? Зачем мне была ипотека? Всю жизнь я был ничем и только под взглядом богомола почувствовал себя хорошим, полезным, нужным. Черт возьми, я чувствовал себя любимым как никогда прежде и счастливым оттого, что такое могучее и лучезарное существо смотрит на меня одного, недостойного, всеми тысячами своих фасеток. Пока я видел лицо водителя, оно выражало невозможное для проработавшего всю жизнь на нефтеперерабатывающем заводе татарина благоговение. Он определенно был счастлив, когда богомол поднес его к своей голове и заглотал. Раздался звук лопнувшей струны.
Я тоже ликовал, когда измазанная в водителе лапа потянулась ко мне, проткнула меня под грудиной и потащила вверх. Вот оно — для чего я родился, высшее благо, вличайшее предназначение! Ах, зачем я не успел завести детей, чтобы и они почувствовали хитиновый холодок у себя вместо желудка! Еще немного. И я бы слился со своим божеством в единое целое, но подлая мысль остановила меня. Я вспомнил, что мог съездить в Таиланд, но так и не съездил, и с моих губ вместо благодатного «боже, боже» сорвалось«блять, нет». Мгновенно оси зрения всех тысяч фасеточных глаз сошлись в моем мозгу.
Страница 1 из 3
