После удара, выбросившего наш «Лифан» с трассы, я осознал себя лежащим на дне братской могилы. Мне на живот сильно давил наш трезвый водитель; я узнал его по рукаву куртки, который оказался у меня на лице. Сбоку, сверху и в ногах валялись другие тела — в«Лифане» нас было пятеро вместе с водителем.
Добавить в моё избранное
9 мин, 19 сек 13615
Стало невыносимо больно, блаженно, но мой грешный язык повторял: «Нет, блять, не надо».
Свет стал не таким ослепительным. Божественный богомол смотрел на меня уже не со вселенской любовью, но с неподдельным любопытством. Рассмотрев меня со всех сторон, он опустил мое переломанное тело на край огромной керамической миски, откуда только что меня вынул, и отвернулся. Я зажмурился, страшась, что сейчас за богохульство меня низвергнут, но ничего не происходило, и я открыл глаза. В бескрайнем пространстве, которое раскинулось вправо и влево, было множество предметов вселенских размеров, слова для которых я не мог подобрать, посередине же стояло дерево миллиарда ветвей, живое, трепещущее, сотканное из маслянистых переливов гладкой субстанции. Она стекала, образуя новые ветви и наплывы, меняла цвета, и ее сплетения рождали мир. Я видел горы и волшебный лес, маленький домик и лесоруба, который рубил ветви под своими ногами, а после умирал и превращался в ветви сам. Ручаюсь, что этот лесоруб был не смутным образом или игрушечным человечком, а самым настоящим мужиком по имени Мишаня, который в юности курил Родопи, перед смертью — Вингз, уклонялся от уплаты алиментов и мучился от камней в каких-то протоках. Я видел богомола — он протягивал сильную острую конечность сквозь веточки и подправлял свое творение. Его хитиновый багор ломал плохие отростки, а тонкие жгутики на внутренней поверхности лап с невероятной скоростью вылепливали детали картины по-новому. Раз, и у Мишани образовался невыплаченный кредит, и к нему уже шли приставы-исполнители, раздвигая маленькими руками заросли. Я смотрел на них и знал, что одного из них собьет КамАЗ, сдавая задним ходом, а у другого зреет рак желудка. За спинами у приставов. Почти неразличимые отсюда, вставали карманники, инженеры, неизлечимо больные дети, художники-акционисты, невролог со взяткой в руках, его дом, кошка и еепервая беременность. Я был тайным невидимым свидетелем вершения судьбы мира. Богомол оглянулся и подмигнул мне.
Три дня выходных я отвел себе на то, чтобы закончить натюрморт с синей драпировкой. В наши дни всеобщего угорания по комиксам люди разучились видеть логику заломов на ткани. Все рисуют одинаковые лица, к которым приписывают разные слова в пузыре. Это гадко. Я знаю, что за синюю драпировку мне никто никогда не заплатит, но это не отменяет того факта, что я должен ее закончить.
Перед началом работы я поджарил себе оладьи. Не от голода, голод в мастерскую не проникает. Дело в том, что некоторое время, сидя перед холстом, я не могу взяться за работу. В голове шум и хлам, пропорции скачут; нужно сосредоточиться и заново наладить связь с миром. Обычно в это время я ем.
В этот раз я как обычно сел перед мольбертом с пиалой и принялся жевать, разглядывая свой будущий объект. Драпировку я вешал несколько дней в течение рабочей недели, вечерами. Был недоволен собой, перевешивал так и эдак. Ткань слишком легко заставить принять любую форму. Некоторые говорят, что для этих целей человечество ее и изобрело, но меня это мало интересует. Сложность работы с тканью в том, что свою волю в обращении с ней очень просто выдать за ее собственные желания. Несколько легких мошеннических движений — и ткань ложится красивыми, очень красивыми складками, которые бы она никогда не создала сама. Фальшивыми, ебаными фальшивыми складками! Это очень тонкий момент, поэтому положить драпировку как нужно — едва ли не труднее, чем написать ее.
Когда на дне остался последний оладушек, я взял его и чуть не бросил обратно. Мне показалось, он посмотрел на меня. Нет, не так: мне показалось, что он осязает меня так же, как я его. Я закатил глаза и почувствовал его простые оладушковые эмоции: пиала холодная, мои пальцы — твердые, мастерская — большая, в ней сквозняк. Я ощущал движения его небольшой ограниченной души. В другой раз от страха я бы сошел с ума, но сегодня это было то, что требовалось. Я столько часов в своей студии пытался разговаривать с предметами, что было бы несправедливо всю жизнь слышать в ответ молчание.
Пристроив оладушек на краю миски, я взял палитру и стал готовить темно-синий тон. «Что, приятель, сучка лежит как надо?» — спросил я и вскоре услышал в ответ:«Она шершавая». Я подскочил на месте и бросился к драпировке. Все верно. Он прав. Ее нити! Толстое, рельефное плетение ниток на костюмной ткани не просто заставляет свет рассеиваться по сотням маленьких горбов там, где уток выныривает из-под основы. Именно внутренняя логика решетки ткани заставляет ее надламываться и ложиться складкой там, где я эту складку вижу. Шершавость — ключ! Если ткань на моей картине не будет шершавой, появится еще один ебаный импрессионистский подсолнух, и не более того. Нужно прорисовать ткань до каждой ниточки, только тогда я буду прав. Но как? Я не нарисую такую мелочь, или нарисую, но налажаю! Меня захлестнула паника. Я готов был сейчас же бросить все и уйти на улицу, но присутствие оладушка заставило меня взять себя в руки.
Свет стал не таким ослепительным. Божественный богомол смотрел на меня уже не со вселенской любовью, но с неподдельным любопытством. Рассмотрев меня со всех сторон, он опустил мое переломанное тело на край огромной керамической миски, откуда только что меня вынул, и отвернулся. Я зажмурился, страшась, что сейчас за богохульство меня низвергнут, но ничего не происходило, и я открыл глаза. В бескрайнем пространстве, которое раскинулось вправо и влево, было множество предметов вселенских размеров, слова для которых я не мог подобрать, посередине же стояло дерево миллиарда ветвей, живое, трепещущее, сотканное из маслянистых переливов гладкой субстанции. Она стекала, образуя новые ветви и наплывы, меняла цвета, и ее сплетения рождали мир. Я видел горы и волшебный лес, маленький домик и лесоруба, который рубил ветви под своими ногами, а после умирал и превращался в ветви сам. Ручаюсь, что этот лесоруб был не смутным образом или игрушечным человечком, а самым настоящим мужиком по имени Мишаня, который в юности курил Родопи, перед смертью — Вингз, уклонялся от уплаты алиментов и мучился от камней в каких-то протоках. Я видел богомола — он протягивал сильную острую конечность сквозь веточки и подправлял свое творение. Его хитиновый багор ломал плохие отростки, а тонкие жгутики на внутренней поверхности лап с невероятной скоростью вылепливали детали картины по-новому. Раз, и у Мишани образовался невыплаченный кредит, и к нему уже шли приставы-исполнители, раздвигая маленькими руками заросли. Я смотрел на них и знал, что одного из них собьет КамАЗ, сдавая задним ходом, а у другого зреет рак желудка. За спинами у приставов. Почти неразличимые отсюда, вставали карманники, инженеры, неизлечимо больные дети, художники-акционисты, невролог со взяткой в руках, его дом, кошка и еепервая беременность. Я был тайным невидимым свидетелем вершения судьбы мира. Богомол оглянулся и подмигнул мне.
Три дня выходных я отвел себе на то, чтобы закончить натюрморт с синей драпировкой. В наши дни всеобщего угорания по комиксам люди разучились видеть логику заломов на ткани. Все рисуют одинаковые лица, к которым приписывают разные слова в пузыре. Это гадко. Я знаю, что за синюю драпировку мне никто никогда не заплатит, но это не отменяет того факта, что я должен ее закончить.
Перед началом работы я поджарил себе оладьи. Не от голода, голод в мастерскую не проникает. Дело в том, что некоторое время, сидя перед холстом, я не могу взяться за работу. В голове шум и хлам, пропорции скачут; нужно сосредоточиться и заново наладить связь с миром. Обычно в это время я ем.
В этот раз я как обычно сел перед мольбертом с пиалой и принялся жевать, разглядывая свой будущий объект. Драпировку я вешал несколько дней в течение рабочей недели, вечерами. Был недоволен собой, перевешивал так и эдак. Ткань слишком легко заставить принять любую форму. Некоторые говорят, что для этих целей человечество ее и изобрело, но меня это мало интересует. Сложность работы с тканью в том, что свою волю в обращении с ней очень просто выдать за ее собственные желания. Несколько легких мошеннических движений — и ткань ложится красивыми, очень красивыми складками, которые бы она никогда не создала сама. Фальшивыми, ебаными фальшивыми складками! Это очень тонкий момент, поэтому положить драпировку как нужно — едва ли не труднее, чем написать ее.
Когда на дне остался последний оладушек, я взял его и чуть не бросил обратно. Мне показалось, он посмотрел на меня. Нет, не так: мне показалось, что он осязает меня так же, как я его. Я закатил глаза и почувствовал его простые оладушковые эмоции: пиала холодная, мои пальцы — твердые, мастерская — большая, в ней сквозняк. Я ощущал движения его небольшой ограниченной души. В другой раз от страха я бы сошел с ума, но сегодня это было то, что требовалось. Я столько часов в своей студии пытался разговаривать с предметами, что было бы несправедливо всю жизнь слышать в ответ молчание.
Пристроив оладушек на краю миски, я взял палитру и стал готовить темно-синий тон. «Что, приятель, сучка лежит как надо?» — спросил я и вскоре услышал в ответ:«Она шершавая». Я подскочил на месте и бросился к драпировке. Все верно. Он прав. Ее нити! Толстое, рельефное плетение ниток на костюмной ткани не просто заставляет свет рассеиваться по сотням маленьких горбов там, где уток выныривает из-под основы. Именно внутренняя логика решетки ткани заставляет ее надламываться и ложиться складкой там, где я эту складку вижу. Шершавость — ключ! Если ткань на моей картине не будет шершавой, появится еще один ебаный импрессионистский подсолнух, и не более того. Нужно прорисовать ткань до каждой ниточки, только тогда я буду прав. Но как? Я не нарисую такую мелочь, или нарисую, но налажаю! Меня захлестнула паника. Я готов был сейчас же бросить все и уйти на улицу, но присутствие оладушка заставило меня взять себя в руки.
Страница 2 из 3
