По документам выходило, что вступить в права владения движимым и недвижимым имуществом троюродной родственницы можно было только с 3-го октября. Однако Иван Афанасьевич никогда не отличался терпеливостью. Да и часть договора свою он уже выполнил — тетку в неплохой приют определил…
Добавить в моё избранное
5 мин, 1 сек 13486
Она, конечно сразу то не согласилась — мол, на своей земле родилась, тут и помирать буду. Пришлось невменяемой объявлять, опекуном себя назначить. Да и что ей в таком доме делать то? На который и сам он, Иван Афанасьевич, губу раскатал. Такой пятистенок ни в какой Московии, ни за какие деньги не купишь. Шутка ли — из топленой вековой ели рублен. Бревна, поди, по полметра в обхвате будут. Стоит у речной заводи на пригорке, тесовая крыша на солнышке осеннем после дождя недавнего золотом отсвечивает, на коньке петушок кованый флюгером вертится. Крыльцо высокое, ставни да наличники — все в резьбе искусной. А места здесь какие — загляденье!
Иван Афанасьевич хоть и столичного толка был, но сразу понял — такое место машиной поганить, что себя не уважать. Шофера с Крузером в уезде оставил, а сам телегу нанял, и все пять верст сюда копчиком выстрадал. Ехал не абы-кабы. А «своим в доску» мужиком-барином. Загодя готовился. Под это дело и зипун покроя старинного, и сапоги со скрипом и шапку лисью выправил. Как доехали, с телеги сполз, возницу отпустил, да к дому заковылял. Подошел, бревна старые ладонью огладил. Шершавое дерево, теплое, будто живое. Стукнешь по такому — чистым звоном по воздуху прозрачному отзовется. И до того хорошо Ивану Афанасьевичу стало, что решил он на эти выходные здесь остаться.
Короток день осенний. Пока печь истопил, благо дрова колотые нашлись, уже и вечер подоспел. На лавку длинную присел, стопочку первопрестольной налил, капусткой квашенной с брусникой закусил, и такая на него благодать нашла, что даже мобильник выключил. «Да пошли вы, все, — сказал себе, вторую опрокидывая.»
— Обойдетесь без мамки, дармоеды. Все. У меня отпуск«. Это он про работников своих так. Взяли моду — чуть что, сразу шефу названивать.» Обойдутся«, — бесповоротно решил он, следующую наливая.»
Разомлел, одним словом, на лавке Иван Афанасьевич под бутылочку. Снилось ему что-то очень приятное и хорошее. Такое хорошее, что и поверить было трудно, а посему закончилось оно какой-то тягучей и липкой пакостью. Вскочил озираясь, в себя со сна приходя. Лампу керосиновую запалил, прислушался. На дворе — ночь глухая, ветер в трубе печной завывает, яблоня старая в окно сучьями ломится, словно когтями по стеклу скребется. Ойкнуло в душе что-то тихонько, как холодком под сердце дунуло. Показалось, что под окном тень длинная промелькнула. Присмотрелся, должно быть пригрезилось. К двери подошел, засов проверил. Лавку к печи передвинул, фитиль в лампе подкрутил, чтоб до утра керосина хватило. Засыпать в темноте кромешной — духу не было.
Дрема свое берет, сумраком серым Ивана Афанасьевича укрывая. Вот-вот веки смежит, как вдруг — захолодел насмерть! Вздохнуть не может! Видит, как дверь шкафа старого медленно открывается, скрипом мерзким кости выстуживая. Открылась и замерла. Тишина такая, что и ударом сердешным нарушить нельзя — в ушах звенит. Едва Иван Афанасьевич дыхание перевел, как колокольным «БОМ-м-м-м» его с лавки скинуло, да пошло кругами по горнице гонять.«Бом-м-м-м, Бомм-м-м-м, Бом-м-м-м», словно котел на башку надели и чушкой чугунной по донышку. Сдали поджилки, повалился на колени под образа, уши ладонями зажимая, да подвывая от страха звону в такт. На ударе последнем ему на макушку из шкафа часы настенные вывалились, крохи разума «на нет» к полу пригвоздив. Поднялся Иван Афанасьевич, до буфета кое-как добрался. Графинчик наливки какой-то, видать теткиной, отыскал. Хлопнул полную единомоментно, сладость ягодную предвкушая, и тут же его вывернуло холодной, тошнотворной кровью. Взвыл в ужасе, к стенке прижавшись, стакан на свет блеклый разглядывая. Отпали сомнения — крови живой отведал!«У-у-у, дура проклятая»… — начал было он, как вдруг — движение сзади определил. Кошкой к окну метнулся, вгляделся и обмер. Кругом — везде куда взгляд доставал, факелы двигаются, капюшоны черные, остроконечные, освещая. Грохнуло в стену чем-то тяжелым, вроде как камнем пудовым приложили. И тут же вдогонку шарахнуло, ставень резной на землю роняя. «Матерь Божия, да что здесь твориться-то?». Следующая каменюка оконный переплет разнесла. Наполнился дом гулом страшным. Людским.
«Смерть Колдуну!» «Жги окаянного!» «Хворост, хворост тащи, ребята!» «Уйти не дай!» Свист залихватский, гогот да улюлюканье душу вынимают, последние силы в кисель приходуя. На карачках Иван Афанасьевич до сеней побежал, лысиной по половикам скользя, живот крестным знамением мелким осеняя.«Господи, не дай пропасть! Верну, вот ей-ей, ВСЕ верну! И дом и землю и зарплату и налоги… Господи не дай»… К несчастью порог ему на пути нарисовался. Притулился с разгона об него темечком многострадальным, да и затих.
Очнулся — ад кругом. Все в дыму, а из окон разбитых — языки огненные в избу рвуться. Словом, капут новоявленному мужику-барину. Да только тот, как жареным запахло, сразу в мысль вошел — даром, что из Москвы. Вспомнил Иван Афанасьевич, что подпол у тетки был. Знатный, холодный, под припасы всякие.
Иван Афанасьевич хоть и столичного толка был, но сразу понял — такое место машиной поганить, что себя не уважать. Шофера с Крузером в уезде оставил, а сам телегу нанял, и все пять верст сюда копчиком выстрадал. Ехал не абы-кабы. А «своим в доску» мужиком-барином. Загодя готовился. Под это дело и зипун покроя старинного, и сапоги со скрипом и шапку лисью выправил. Как доехали, с телеги сполз, возницу отпустил, да к дому заковылял. Подошел, бревна старые ладонью огладил. Шершавое дерево, теплое, будто живое. Стукнешь по такому — чистым звоном по воздуху прозрачному отзовется. И до того хорошо Ивану Афанасьевичу стало, что решил он на эти выходные здесь остаться.
Короток день осенний. Пока печь истопил, благо дрова колотые нашлись, уже и вечер подоспел. На лавку длинную присел, стопочку первопрестольной налил, капусткой квашенной с брусникой закусил, и такая на него благодать нашла, что даже мобильник выключил. «Да пошли вы, все, — сказал себе, вторую опрокидывая.»
— Обойдетесь без мамки, дармоеды. Все. У меня отпуск«. Это он про работников своих так. Взяли моду — чуть что, сразу шефу названивать.» Обойдутся«, — бесповоротно решил он, следующую наливая.»
Разомлел, одним словом, на лавке Иван Афанасьевич под бутылочку. Снилось ему что-то очень приятное и хорошее. Такое хорошее, что и поверить было трудно, а посему закончилось оно какой-то тягучей и липкой пакостью. Вскочил озираясь, в себя со сна приходя. Лампу керосиновую запалил, прислушался. На дворе — ночь глухая, ветер в трубе печной завывает, яблоня старая в окно сучьями ломится, словно когтями по стеклу скребется. Ойкнуло в душе что-то тихонько, как холодком под сердце дунуло. Показалось, что под окном тень длинная промелькнула. Присмотрелся, должно быть пригрезилось. К двери подошел, засов проверил. Лавку к печи передвинул, фитиль в лампе подкрутил, чтоб до утра керосина хватило. Засыпать в темноте кромешной — духу не было.
Дрема свое берет, сумраком серым Ивана Афанасьевича укрывая. Вот-вот веки смежит, как вдруг — захолодел насмерть! Вздохнуть не может! Видит, как дверь шкафа старого медленно открывается, скрипом мерзким кости выстуживая. Открылась и замерла. Тишина такая, что и ударом сердешным нарушить нельзя — в ушах звенит. Едва Иван Афанасьевич дыхание перевел, как колокольным «БОМ-м-м-м» его с лавки скинуло, да пошло кругами по горнице гонять.«Бом-м-м-м, Бомм-м-м-м, Бом-м-м-м», словно котел на башку надели и чушкой чугунной по донышку. Сдали поджилки, повалился на колени под образа, уши ладонями зажимая, да подвывая от страха звону в такт. На ударе последнем ему на макушку из шкафа часы настенные вывалились, крохи разума «на нет» к полу пригвоздив. Поднялся Иван Афанасьевич, до буфета кое-как добрался. Графинчик наливки какой-то, видать теткиной, отыскал. Хлопнул полную единомоментно, сладость ягодную предвкушая, и тут же его вывернуло холодной, тошнотворной кровью. Взвыл в ужасе, к стенке прижавшись, стакан на свет блеклый разглядывая. Отпали сомнения — крови живой отведал!«У-у-у, дура проклятая»… — начал было он, как вдруг — движение сзади определил. Кошкой к окну метнулся, вгляделся и обмер. Кругом — везде куда взгляд доставал, факелы двигаются, капюшоны черные, остроконечные, освещая. Грохнуло в стену чем-то тяжелым, вроде как камнем пудовым приложили. И тут же вдогонку шарахнуло, ставень резной на землю роняя. «Матерь Божия, да что здесь твориться-то?». Следующая каменюка оконный переплет разнесла. Наполнился дом гулом страшным. Людским.
«Смерть Колдуну!» «Жги окаянного!» «Хворост, хворост тащи, ребята!» «Уйти не дай!» Свист залихватский, гогот да улюлюканье душу вынимают, последние силы в кисель приходуя. На карачках Иван Афанасьевич до сеней побежал, лысиной по половикам скользя, живот крестным знамением мелким осеняя.«Господи, не дай пропасть! Верну, вот ей-ей, ВСЕ верну! И дом и землю и зарплату и налоги… Господи не дай»… К несчастью порог ему на пути нарисовался. Притулился с разгона об него темечком многострадальным, да и затих.
Очнулся — ад кругом. Все в дыму, а из окон разбитых — языки огненные в избу рвуться. Словом, капут новоявленному мужику-барину. Да только тот, как жареным запахло, сразу в мысль вошел — даром, что из Москвы. Вспомнил Иван Афанасьевич, что подпол у тетки был. Знатный, холодный, под припасы всякие.
Страница 1 из 2
