Пятистенок

И откуда силы взялись — поднял крышку тяжелую и сразу туда. Донизу долетел, да замер в положении неудобном. Вроде верхом сидит на чем-то. Мобильником свет добыл, вниз смотрит и чувствует, как немой крик ему загодя хрип рвет. Промеж ног — череп человеческий оскалом в промежность вцепился. Взвился Иван Афанасьевич, да и бежать кинулся. Как был — с черепушкой на причинном месте. Несется в полный рост по коридору замшелому, тусклым экраном стены вокруг освещая. А стены те — все головами человеческими отрубленными поутыканы. В голос воет Иван Афанасьевич, из последних сил дистанцию спринтерскую на рекорд беря, а сзади орет кто-то: «Стой!! Идиот!». Выбежал из коридора на волю. А там мужики дюжие — сразу руки ему крутить, да ноги вязать. Светом ярким по векам резануло, соображать уже не соображает, чует только, что несут его куда-то под крики радостные. В себя на столбе пришел. Висит на нем, цепями прикованный, а над ухом голос суровый зачитывает: «… колдуна Гришку огнем жечь»….

И не успел Иван Афанасьеич от ужаса сознание толком потерять, как другой голос — страшно и зычно, — «Стоп!» Смотрит страдалец наш, бежит к нему тот, другой. За грудки хватает и в лицо хрипя бешенно:«Гришку куда дел? Убью, сволочь!».

Очнулся в палате белой, с лбом бинтами обвязанным. Рядом юрист из соцслужбы, с которым договор насчет опекунства подписывал.

«Иван Афанасьевич, — начал тот, — ну неужели вам трудно было потерпеть еще пару дней? Дом-то этот, Анна Ивановна еще полгода назад киношникам продала. Только вчера последнюю сцену» Черного лекаря«засняли. А тут — вы, актера в коридоре обогнали… Одежда у вас подходящая была и выражение лица — режиссер до сих пор в восторге… А пятистенок в бумагах теткиных — банька на берегу, голубчик. Я еще тогда удивился, чего ради вы все это затеяли…?»