Кофе

но откуда взялось ощущение нереальности? Я не чувствую тела, не слышу звуков. Почему так тихо? Почему всё выглядит так странно? Силясь осознать, что происходит, я вглядываюсь перед собой и ясно понимаю: сам мой взгляд словно оказывается расколотым надвое, рисуя мне, как две картины, две грани одной и той же реальности одновременно. Одна наполнена светом и движением, другая темна и непроглядна, он нее веет покоем, — густым вязким покоем. Обе картины ложатся в сознании друг против друга, и между ними вспышкой электрического разряда начинает биться, — то ли чувство, то ли мысль, — выбрать одну. Это выбор между бытием и небытием, между жизнью и смертью. Что за чёрт! Я что, умер? «Он должен захотеть жить», — вспоминаю киношную фразу. Я не хочу в темноту, я хочу жить! — я стремлюсь туда, где светло и знакомо, где привычные образы; и видения начинают плыть сами собой, медленно и плавно.

Я вижу тротуар, толпу; толпа расходится. Ага, а вот и я сам — лежу на земле, встаю как ни в чем не бывало; позади самым волшебным образом поднимается и становится на свое место серый фонарный столб; от него отделяется огромный обшарпанного вида грузовик; лицо водителя перекошено. Грузовик отдаляется, минует перекресток; дорога под ним уходит в подъем, и многотонный монстр исчезает на ней. На перекресток выезжает автобус, на нем табличка — «Дети». Автобус и вправду полон детей: в окнах видны их радостные лица, они дурачатся и корчат рожицы. «Хых, пионеры, — весело думаю я.»

— На экскурсию, поди«.»

Перед перекрестком — ба! тот самый солидный и суровый на белой Тойоте. Он еле заметно улыбается и делает знак рукой — мол, проезжай. Ах, ну да — его дорога главная. Удивительно: я думал, такие, всегда серьезные, у которых все по норме и все по правилам, ни в жизнь не пропустят со второстепенной. Но теперь у него, по-видимому, очень доброе настроение. Хорошо, когда так.

Я плыву дальше вдоль бесконечных рядов машин. Снова вижу его и самого себя: мы смотрим друг на друга, и его лицо становится сосредоточенным и непроницаемым. Его лицо — камень, в его глазах — ни искорки.

Вот я дома, пью кофе. Кофе! Ах, этот запах! — я словно бы снова ощущаю его… и кровь будто бы снова бежит быстрее, и сердце будто бы снова стучит радостнее и звонче.

Гулкая, холодная, почти болезненная, дрожь вдруг прошивает сознание. Неясный трепет охватывает меня, и всё, чем я только могу еще внимать, неодолимо начинает звать меня в ту тёмную плоскость, которая еще не растворилась в памяти. Темнота непостижимым образом влечёт меня, я перестаю цепляться за свет, за образы, и меня окутывает чёрная, как самый чёрный кофе, неподвижность. Что это, конец?

Я чувствую боль, я открываю глаза. Бульвар, толпа… кажется, я уже всё это видел где-то. Не помню где. «Жив!» — кричит кто-то в смешной белой шапочке. И я снова плыву. Надо мною небо. Небо сменяется длинным узким потолком. Вокруг — белые халаты. Они улыбаются. Мне больно, меня тошнит. Но это уже наяву. Хорошо, когда так.