Я не любил его. Он был вороват и нахален. Как ни заделаю дыры в заборе, он непременно проберётся и шастает по двору, то раскопает компост, то перевернет ведро и т. д. Это был среднего роста крепкого сложения, одноглазый пёс. Всего к тому времени в поселке жила стайка — четыре или пять беспризорных собак. Они знали всех жителей и вели себя смирно, так как зависели от подаяний, хотя занимались и охотой.
Добавить в моё избранное
2 мин, 49 сек 17541
Мы видели как Рыжуха и Чернушка мышковали, точно как лисы, потихоньку подкрадывались к норкам, садились на задние лапы, замирали, терпеливо и внимательно ждали, затем прыгали и ловили мышь. (До сих пор не утихают споры о происхождении современных собак. Так вот мышкование как способ добывания пищи показывает, что их предки могли призойти и от лис). В лесу, вблизи посёлка я часто встречал места пиршеств с остатками заячьего или беличьего пуха или перьев птиц.
В это же небольшой собачьей компании, вероятно как и в большой, существовали общественные отношения, одним из признаков которых есть жёсткая иерархия. Главенство в то время принадлежало Рыжухе, хотя она и не была самой крупной и сильной. Власть вначале завоевывается зубами, а затем поддерживается часто демонстрируемыми признаками старшинства, такими как осанка, постав головы, ушей, хвоста, уверенность и напор в движениях, взгляд, рычание и оскал. Вожак всегда впереди и в поисках пищи, в нападении и обороне.
Интересно было наблюдать, как почти неуловимого для нас жеста или взгляда Рыжухи оказывалось достаточно, чтобы какая-нибудь другая, вероятно рангом пониже, собака оставляла брошенную ей еду и с поджатым хвостом, с виновато опущенной головой, на полусогнутых, почти на брюхе, отходила в сторону, несмотря на то, что сама она была крупнее и сильнее Рыжухи и явно голодна.
Но, как и у людей, атаманство вожака длится недолго. То ли из-за болезни, то ли по какой другой причине, собаки стаи почувствовали слабость Рыжухи, вышли из подчинения, а однажды чуть не загрызли её до смерти, — разорвали горло. В ране зиял белый гофр гортани. Я принёс её себе в дом, лечили и на какое-то время брали в Москву. Но вскоре после выздоровления и возвращения в посёлок, она пропала, видимо стая всё же расправилась с ней.
Но вернёмся к одноглазому. Я звал его Пиратом. Он верховодил в стае и исправно исполнял обязанности старшего жениха Рыжухи и других сук. Иногда приходили соперники из соседней деревни и Пират давал им бой, утверждая свои права. В такие периоды он бегал по посёлку уверенной, пружинистой походкой с гордо поднятой головой, хвостом морковкой вверх и боевыми отметинами — следами укусов на морде, боках и ногах. Меня он остерегался и, увидев, всегда старался обойти.
И вот однажды, услышав невдалеке собачью свару, я подумал, что это опять Пират даёт трёпку очередному пришельцу, а когда вскоре увидел во дворе самого Пирата, выскочил из дома, чтобы как всегда прогнать его. На этот раз Пират был окровавлен, на морде и шее зияли раны. Не сообразивши в чем дело, я все же подбежал к нему.
К моему удивлению он не двинулся с места, и я уже было поднял хлыст, как встретил взгляд его единственного глаза, и точно споткнулся о него. Это был не взгляд, а немой крик: «Что же ты не видишь что ли? Ведь там смерть моя!». Я глянул поверх собаки. За сеткой забора стояли два огромных разъярённых пса южнорусской породы с соседней фермы, которые обычно держались на цепи. Морды их были испачканы кровью, и они с нетерпением смотрели в нашу сторону. Рука моя с хлыстом опустилась сама, и я отошёл от собаки.
Я часто вспоминаю этот случай. Что остановило меня до того, как я увидел тех громадных псов? И я склонен думать, что это был пример явного, где-то скрытого и в нашей обойме животного инстинкта, как способа передачи информации от живого к живому не посредством звука, жеста, мимики или неуловимого движения, а путём вспышки психической энергии огромного напряжения, выраженной взглядом. И эта вспышка автоматически руководит твоим действием, даже ещё до её осмысления.
В это же небольшой собачьей компании, вероятно как и в большой, существовали общественные отношения, одним из признаков которых есть жёсткая иерархия. Главенство в то время принадлежало Рыжухе, хотя она и не была самой крупной и сильной. Власть вначале завоевывается зубами, а затем поддерживается часто демонстрируемыми признаками старшинства, такими как осанка, постав головы, ушей, хвоста, уверенность и напор в движениях, взгляд, рычание и оскал. Вожак всегда впереди и в поисках пищи, в нападении и обороне.
Интересно было наблюдать, как почти неуловимого для нас жеста или взгляда Рыжухи оказывалось достаточно, чтобы какая-нибудь другая, вероятно рангом пониже, собака оставляла брошенную ей еду и с поджатым хвостом, с виновато опущенной головой, на полусогнутых, почти на брюхе, отходила в сторону, несмотря на то, что сама она была крупнее и сильнее Рыжухи и явно голодна.
Но, как и у людей, атаманство вожака длится недолго. То ли из-за болезни, то ли по какой другой причине, собаки стаи почувствовали слабость Рыжухи, вышли из подчинения, а однажды чуть не загрызли её до смерти, — разорвали горло. В ране зиял белый гофр гортани. Я принёс её себе в дом, лечили и на какое-то время брали в Москву. Но вскоре после выздоровления и возвращения в посёлок, она пропала, видимо стая всё же расправилась с ней.
Но вернёмся к одноглазому. Я звал его Пиратом. Он верховодил в стае и исправно исполнял обязанности старшего жениха Рыжухи и других сук. Иногда приходили соперники из соседней деревни и Пират давал им бой, утверждая свои права. В такие периоды он бегал по посёлку уверенной, пружинистой походкой с гордо поднятой головой, хвостом морковкой вверх и боевыми отметинами — следами укусов на морде, боках и ногах. Меня он остерегался и, увидев, всегда старался обойти.
И вот однажды, услышав невдалеке собачью свару, я подумал, что это опять Пират даёт трёпку очередному пришельцу, а когда вскоре увидел во дворе самого Пирата, выскочил из дома, чтобы как всегда прогнать его. На этот раз Пират был окровавлен, на морде и шее зияли раны. Не сообразивши в чем дело, я все же подбежал к нему.
К моему удивлению он не двинулся с места, и я уже было поднял хлыст, как встретил взгляд его единственного глаза, и точно споткнулся о него. Это был не взгляд, а немой крик: «Что же ты не видишь что ли? Ведь там смерть моя!». Я глянул поверх собаки. За сеткой забора стояли два огромных разъярённых пса южнорусской породы с соседней фермы, которые обычно держались на цепи. Морды их были испачканы кровью, и они с нетерпением смотрели в нашу сторону. Рука моя с хлыстом опустилась сама, и я отошёл от собаки.
Я часто вспоминаю этот случай. Что остановило меня до того, как я увидел тех громадных псов? И я склонен думать, что это был пример явного, где-то скрытого и в нашей обойме животного инстинкта, как способа передачи информации от живого к живому не посредством звука, жеста, мимики или неуловимого движения, а путём вспышки психической энергии огромного напряжения, выраженной взглядом. И эта вспышка автоматически руководит твоим действием, даже ещё до её осмысления.
