Это был какой-то восточный город — кривые улочки, высокие глухие стены, вонзившаяся в солнце стрела минарета. Город был таким же, как в первые века Ислама, быть может, это и было тысячу лет назад. Я спешил по лабиринту его улиц, как будто был здесь уже не в первый раз и меня ждали в одном из этих домов…
Добавить в моё избранное
9 мин, 16 сек 4371
Теперь я понял, почему мне не позволено видеть её лица: ведь если даже скрытая покрывалом она заставила себя полюбить, если красота её обнажённого тела повергла меня в священный трепет, то узревший красоту лица её наверняка был обречён на вечные муки в аду безумия.
Мы слились в объятиях: так началась наша единственная ночь, ночь, за которую не жаль отдать ни посмертья в раю, ни самой жизни, сколько бы её ещё ни оставалось впереди. Я ношу эту ночь в себе и не забуду ни слова, ни вздоха, ни прикосновения: так помнят встречу с Богом.
Однако это был сон, я убеждал себя, что скоро проснусь и всё равно больше никогда не увижу её, и покинуть возлюбленную, так и не увидев её лица, было для меня невыносимой пыткой. И вот, лаская её плечи, я незаметно развязал тесёмку и сдёрнул с девушки покрывало. Она вскрикнула и вскочила, пытаясь закрыть лицо — но я уже всё увидел. У нее не было лица — её прелестная шейка переходила в огромную кошачью голову. Задрожав от ужаса, я бросился и окно: последнее, что я услышал, был её отчаянный, умоляющий крик:
— Погоди, я не виновата, это отец! Он заколдовал меня, чтобы… Как и следовало ожидать, вместо жёстких камней средневековой улицы подо мной оказались мягкие диванные подушки. Некоторое время во мне ещё оставалось ощущение стремительного падения, но вскоре оно прошло, а глубокое чувство, которое я испытал к дочери колдуна, перешло в радость, вызванную избавлением от кошмара. Я снова уснул, на этот раз спокойно и глубоко.
Утром я напрочь забыл диковинный сон и никогда бы не вспомнил о нём, — но ближе к обеду ощутил лёгкое покалывание под левой лопаткой. Сперва я не обратил на это внимания, но покалывание всё усиливалось и к вечеру превратилось в ноющую, почти саднящую боль. Осмотрел себя в зеркале, однако на этом месте не было решительно ничего, даже слабого покраснения. И тогда я вспомнил: вспомнил девушку, которая меня обнимала во сне, вспомнил, как мы слились в последней схватке, слились так, что дальше некуда и всё равно этого казалось мало, и в этот миг её ногти вонзились мне в спину — как раз на этом месте. И чувство, проснувшееся во сне, вернулось: это было тем более странно, что я ни на миг не забывал о жуткой кошачьей голове, украшавшей плечи Заиры, и об ужасе, испытанном от увиденного. Должно быть, то, что привлекло меня в ней, было большим, чем просто влечение к женщине. Ночью, уснув, я помимо своей воли искал её, искал до самого пробуждения, искал во всех мирах, которые открылись передо мной во сне — но единственное, что осталось в этих снах от Востока, были ливанские террористы, с которыми мы пытались угнать самолет куда-то туда. А когда снова проснулся, я уже не мог думать ни о чём другом, кроме Заиры.
Так продолжалось изо дня в день, из ночи в ночь. Я почти перестал есть, а затем и выходить из дома — в каждой восточной девушке мне чудилась Заира, и только то, что современные магометанки не носят покрывал, спасло меня от сумасшедшего дома. Наконец, когда тоска по любимой иссушила меня настолько, что мои знакомые перестали меня узнавать, я собрался в дорогу.
Долгие месяцы, а может, и годы — время отступилось от меня — я блуждал по пустыням Средней Азии, Леванта и Магриба. Наконец я оказался и небольшом йеменском городке, который лежал на краю пустыни. Здесь, в лавке старьёвщика, я обнаружил безделушку, которая заставила мое сердце учащённо забиться: это был небольшой, размером в двадцатикoпеечную монету, амулет. На нем была изображена обнажённая девушка с кошачьей головой. Это была Заира — я узнал её по тайным приметам.
— Скажите, почтенный, — спросил я у хозяина лавки — пожилого араба.
— Та вещичка… Она, вероятно, попала к вам из Египта?
— Нет, их делают где-то ближе, — пожал плечами торговец.
— Но это, конечно, копия: оригинал существует в единственном экземпляре. Он был найден неподалёку отсюда, в развалинах старого города.
— Странно, — пробормотал я.
— До сих пор мне казалось, что богини с кошачьими головами существовали только в Египте.
— Эта девушка — не богиня, — возразил торговец.
— Это — Заира, дочь Хаммада Абу-Захира, героиня известной здешней легенды.
— И вы… вы знаете эту легенду?
— Лучше, чем кто-либо другой, — старик усмехнулся, я прочёл в его взоре расположение.
— Хаммад Абу-Захир был великим колдуном: о нём говорили, что он хранил тайные знания жрецов племени Ад, обитавшего здесь прежде и уничтоженного Аллахом за гордыню. У Хаммада была дочь Заира. Заира была так прекрасна, что всякий, кто видел её лицо, тотчас лишался разума. Рассказывают, что отец заколдовал Заиру, и с тех пор тот, кому доводилось случайно узреть её без чачвана, вместо прекрасного лица молодой девушки видел огромную кошачью морду.
Однажды в городе появился чужеземец. Заира увидела его и влюбилась. Ночью она впустила возлюбленного к себе и, заставив его поклясться, что он не попытается сорвать с нее чачван, оставила до рассвета.
Мы слились в объятиях: так началась наша единственная ночь, ночь, за которую не жаль отдать ни посмертья в раю, ни самой жизни, сколько бы её ещё ни оставалось впереди. Я ношу эту ночь в себе и не забуду ни слова, ни вздоха, ни прикосновения: так помнят встречу с Богом.
Однако это был сон, я убеждал себя, что скоро проснусь и всё равно больше никогда не увижу её, и покинуть возлюбленную, так и не увидев её лица, было для меня невыносимой пыткой. И вот, лаская её плечи, я незаметно развязал тесёмку и сдёрнул с девушки покрывало. Она вскрикнула и вскочила, пытаясь закрыть лицо — но я уже всё увидел. У нее не было лица — её прелестная шейка переходила в огромную кошачью голову. Задрожав от ужаса, я бросился и окно: последнее, что я услышал, был её отчаянный, умоляющий крик:
— Погоди, я не виновата, это отец! Он заколдовал меня, чтобы… Как и следовало ожидать, вместо жёстких камней средневековой улицы подо мной оказались мягкие диванные подушки. Некоторое время во мне ещё оставалось ощущение стремительного падения, но вскоре оно прошло, а глубокое чувство, которое я испытал к дочери колдуна, перешло в радость, вызванную избавлением от кошмара. Я снова уснул, на этот раз спокойно и глубоко.
Утром я напрочь забыл диковинный сон и никогда бы не вспомнил о нём, — но ближе к обеду ощутил лёгкое покалывание под левой лопаткой. Сперва я не обратил на это внимания, но покалывание всё усиливалось и к вечеру превратилось в ноющую, почти саднящую боль. Осмотрел себя в зеркале, однако на этом месте не было решительно ничего, даже слабого покраснения. И тогда я вспомнил: вспомнил девушку, которая меня обнимала во сне, вспомнил, как мы слились в последней схватке, слились так, что дальше некуда и всё равно этого казалось мало, и в этот миг её ногти вонзились мне в спину — как раз на этом месте. И чувство, проснувшееся во сне, вернулось: это было тем более странно, что я ни на миг не забывал о жуткой кошачьей голове, украшавшей плечи Заиры, и об ужасе, испытанном от увиденного. Должно быть, то, что привлекло меня в ней, было большим, чем просто влечение к женщине. Ночью, уснув, я помимо своей воли искал её, искал до самого пробуждения, искал во всех мирах, которые открылись передо мной во сне — но единственное, что осталось в этих снах от Востока, были ливанские террористы, с которыми мы пытались угнать самолет куда-то туда. А когда снова проснулся, я уже не мог думать ни о чём другом, кроме Заиры.
Так продолжалось изо дня в день, из ночи в ночь. Я почти перестал есть, а затем и выходить из дома — в каждой восточной девушке мне чудилась Заира, и только то, что современные магометанки не носят покрывал, спасло меня от сумасшедшего дома. Наконец, когда тоска по любимой иссушила меня настолько, что мои знакомые перестали меня узнавать, я собрался в дорогу.
Долгие месяцы, а может, и годы — время отступилось от меня — я блуждал по пустыням Средней Азии, Леванта и Магриба. Наконец я оказался и небольшом йеменском городке, который лежал на краю пустыни. Здесь, в лавке старьёвщика, я обнаружил безделушку, которая заставила мое сердце учащённо забиться: это был небольшой, размером в двадцатикoпеечную монету, амулет. На нем была изображена обнажённая девушка с кошачьей головой. Это была Заира — я узнал её по тайным приметам.
— Скажите, почтенный, — спросил я у хозяина лавки — пожилого араба.
— Та вещичка… Она, вероятно, попала к вам из Египта?
— Нет, их делают где-то ближе, — пожал плечами торговец.
— Но это, конечно, копия: оригинал существует в единственном экземпляре. Он был найден неподалёку отсюда, в развалинах старого города.
— Странно, — пробормотал я.
— До сих пор мне казалось, что богини с кошачьими головами существовали только в Египте.
— Эта девушка — не богиня, — возразил торговец.
— Это — Заира, дочь Хаммада Абу-Захира, героиня известной здешней легенды.
— И вы… вы знаете эту легенду?
— Лучше, чем кто-либо другой, — старик усмехнулся, я прочёл в его взоре расположение.
— Хаммад Абу-Захир был великим колдуном: о нём говорили, что он хранил тайные знания жрецов племени Ад, обитавшего здесь прежде и уничтоженного Аллахом за гордыню. У Хаммада была дочь Заира. Заира была так прекрасна, что всякий, кто видел её лицо, тотчас лишался разума. Рассказывают, что отец заколдовал Заиру, и с тех пор тот, кому доводилось случайно узреть её без чачвана, вместо прекрасного лица молодой девушки видел огромную кошачью морду.
Однажды в городе появился чужеземец. Заира увидела его и влюбилась. Ночью она впустила возлюбленного к себе и, заставив его поклясться, что он не попытается сорвать с нее чачван, оставила до рассвета.
Страница 2 из 3
