— Ззы-нь… — надоедливой мухой зажужжал беспардонный будильник. Пришлось резко вынырнуть из глубин яркого сновидения, правдоподобного до дрожи: казалось, только протяни руку….Она правда так и не решилась сделать это, и после пробуждения нахлынуло чувство разочарования. Как будто что-то важное было упущено.
Добавить в моё избранное
8 мин, 4 сек 16168
Какая чушь приходит в голову, когда недоспишь из-за проклятого звона. Утро солнечное и птицы под окном вовсю заявили свои права задорным чириканьем. Весна на пороге: такое ощущение, что отрываются двери в незнакомое, но уже радостное и многообещающее «завтра». Прошлое же со своими пятнами отступает в тень и почти не тревожит.
Конечно, не всё отступает. Болевые точки остаются, они будут напоминать о себе. Фотография бабушки, прикрывающая выцветшие обои около кухонного окна, с упавшими на неё лучами солнца, отчего цвет выпуклых глаз на треугольном лице вдруг стал бутылочным (какой интересный эффект цветной плёнки), а воротничок кружевного платья заалел. Она похожа, похожа на… — Змею! — неожиданно мелькнула у Шуры в голове нелепая ассоциация. А всё этот утренний сон.
— Ой, -тоненько звякнула серебряная ложка. Жасминовый чай всколыхнулся в любимой чашке, на которой «расцвели» бледно-розовые пионы. Ложечка замысловатая, с временной накипью на благородном металле, — тоже её, бабушкина. Камертон на удачу. Вот бы услышать вечером то, чего очень хочется услышать. Зазвучат чудесные слова ласковым перезвоном колокольчиков на лугу, или… Ну, как именно — она скоро узнает.
— Шу… ра, Шу…, худо… ж…, — упорно шелестела бабушка, пытаясь сказать что-то отсутствующей внучке.
Высохшие руки беспомощно комкали край одеяла и наконец, замерли.
Медсестра с поджатыми губами поправляла одеяло на опустевшей койке.
— Вас очень ждала. Нда… Всё говорила, худо ей. Себя пересиливала, а то бы ещё раньше отошла. Но вы, это… успокойтесь, девушка, постарайтесь. Чего теперь-то. Я вам валерьяны дам.
Шура помнила мать. Ей было десять, когда та не вернулась домой: поспешила за шоколадно-вафельным тортом (вот удача: как раз выкинули в продажу в соседней булочной), чтобы вернуть настроение имениннице. Пьяный водитель не справился с управлением. Такая кривая усмешка судьбы, колкая как остриё иглы, неуютная как казённые стены и дразнилки интернатских мальчишек: «Шура-дуу-ра, толстая фигура. Гони сказку, читателка». Она старалась не обижаться и продолжала запоем читать, забившись в угол игровой комнаты. Тяжеловесное слово «торт», хотя сладким больше не баловали — некому, вызывало теперь где-то внутри отторжение, а любимой едой стали книжки сказок вместе с фантастическими из школьной библиотеки. С привлекательными картонными обложками, иллюстрациями, от которых порой было не оторвать жадных глаз, они все прошли через её руки и прочно отложились в закромах любознательного и доверчивого детского мозга.
А наблюдательная уборщица баба Валя, поглядывая, приговаривала: «От, деточка, хорошо, книжки — они ума дают», и про себя задумчиво добавляла:«Белой-то вороне ум понужнее, чем чёрной, свои же и заклюють. Хоть и горе от него».
Айна Туле ворвалась в сиротскую жизнь внезапно и словно из ниоткуда. Как принесённая из-за горизонта западным ветром, вернее ветром, который дул из дружественной прибалтийской республики. Ну да, мама и не рассказывала никогда ни о каких родственниках, молчаливо пребывая в статусе матери-одиночки, а Шурочке хватало с избытком её заботливого внимания. Жили они в большом и шумном промышленном городе, поэтому когда счастливо приобретённая бабушка увезла её к мощёным улочкам, извилисто бегущим среди старинных, много повидавших стен, таких же сдержанных, как сама Айна Робертовна, Шура даже обрела душевное равновесие и расцвела. Правда, бабушка так и не стала до конца своей для взрослеющей внучки, которая порой затруднялась дать самой себе ответ: «Шестьдесят, двадцать или триста лет» — скрываются за зеленоватыми, прозрачными до холодка радужками пристальных глаз. Айна… — Тайна.
Они часто гуляли вдвоем по городу. Останавливались у старинных фасадов и долго разглядывали причудливые каменные украшения, которые могли бы рассказать о многом, но, к сожалению, молчали.
А иногда шли к заливу. Чайки печально кричали на водой, захлебываясь свежим ветром, им было жалко море, когда солнечный диск, багровый и наверное нестерпимо горячий, поджигал каждый вечер далекую линию горизонта, и та пылала, бросая отблески на облака и половину неба. Эта непостижимая линия влекла к себе Шуру: хотелось смотреть туда часами и думать о том, что же могло быть скрыто за её медленно остывающей кромкой.
Однажды Шура нашла в бабушкином шкафу старую книгу, которую никогда раньше не видела. Тусклое золотое тиснение массивного переплета изображало растительные орнаменты, удивительные по форме и деталям, но трудно было разобрать удлинённый угловатый шрифт, полустёртый от времени. Местами он совсем расплылся, наверное, под воздействием воды. Одна страница сохранилась. лучше остальных, но, собственно и на ней остались лишь фрагменты текста. Какие-то малопонятные строки:
«… где художник странный рисует свои мечты. Стоит на углу под вечер… … лес на картоне плотном растёт чуть не в полный рост,…, кусая себя за хвост.»
В траве разноцветной быстро мелькает…, совсем не страшны их…,…
Конечно, не всё отступает. Болевые точки остаются, они будут напоминать о себе. Фотография бабушки, прикрывающая выцветшие обои около кухонного окна, с упавшими на неё лучами солнца, отчего цвет выпуклых глаз на треугольном лице вдруг стал бутылочным (какой интересный эффект цветной плёнки), а воротничок кружевного платья заалел. Она похожа, похожа на… — Змею! — неожиданно мелькнула у Шуры в голове нелепая ассоциация. А всё этот утренний сон.
— Ой, -тоненько звякнула серебряная ложка. Жасминовый чай всколыхнулся в любимой чашке, на которой «расцвели» бледно-розовые пионы. Ложечка замысловатая, с временной накипью на благородном металле, — тоже её, бабушкина. Камертон на удачу. Вот бы услышать вечером то, чего очень хочется услышать. Зазвучат чудесные слова ласковым перезвоном колокольчиков на лугу, или… Ну, как именно — она скоро узнает.
— Шу… ра, Шу…, худо… ж…, — упорно шелестела бабушка, пытаясь сказать что-то отсутствующей внучке.
Высохшие руки беспомощно комкали край одеяла и наконец, замерли.
Медсестра с поджатыми губами поправляла одеяло на опустевшей койке.
— Вас очень ждала. Нда… Всё говорила, худо ей. Себя пересиливала, а то бы ещё раньше отошла. Но вы, это… успокойтесь, девушка, постарайтесь. Чего теперь-то. Я вам валерьяны дам.
Шура помнила мать. Ей было десять, когда та не вернулась домой: поспешила за шоколадно-вафельным тортом (вот удача: как раз выкинули в продажу в соседней булочной), чтобы вернуть настроение имениннице. Пьяный водитель не справился с управлением. Такая кривая усмешка судьбы, колкая как остриё иглы, неуютная как казённые стены и дразнилки интернатских мальчишек: «Шура-дуу-ра, толстая фигура. Гони сказку, читателка». Она старалась не обижаться и продолжала запоем читать, забившись в угол игровой комнаты. Тяжеловесное слово «торт», хотя сладким больше не баловали — некому, вызывало теперь где-то внутри отторжение, а любимой едой стали книжки сказок вместе с фантастическими из школьной библиотеки. С привлекательными картонными обложками, иллюстрациями, от которых порой было не оторвать жадных глаз, они все прошли через её руки и прочно отложились в закромах любознательного и доверчивого детского мозга.
А наблюдательная уборщица баба Валя, поглядывая, приговаривала: «От, деточка, хорошо, книжки — они ума дают», и про себя задумчиво добавляла:«Белой-то вороне ум понужнее, чем чёрной, свои же и заклюють. Хоть и горе от него».
Айна Туле ворвалась в сиротскую жизнь внезапно и словно из ниоткуда. Как принесённая из-за горизонта западным ветром, вернее ветром, который дул из дружественной прибалтийской республики. Ну да, мама и не рассказывала никогда ни о каких родственниках, молчаливо пребывая в статусе матери-одиночки, а Шурочке хватало с избытком её заботливого внимания. Жили они в большом и шумном промышленном городе, поэтому когда счастливо приобретённая бабушка увезла её к мощёным улочкам, извилисто бегущим среди старинных, много повидавших стен, таких же сдержанных, как сама Айна Робертовна, Шура даже обрела душевное равновесие и расцвела. Правда, бабушка так и не стала до конца своей для взрослеющей внучки, которая порой затруднялась дать самой себе ответ: «Шестьдесят, двадцать или триста лет» — скрываются за зеленоватыми, прозрачными до холодка радужками пристальных глаз. Айна… — Тайна.
Они часто гуляли вдвоем по городу. Останавливались у старинных фасадов и долго разглядывали причудливые каменные украшения, которые могли бы рассказать о многом, но, к сожалению, молчали.
А иногда шли к заливу. Чайки печально кричали на водой, захлебываясь свежим ветром, им было жалко море, когда солнечный диск, багровый и наверное нестерпимо горячий, поджигал каждый вечер далекую линию горизонта, и та пылала, бросая отблески на облака и половину неба. Эта непостижимая линия влекла к себе Шуру: хотелось смотреть туда часами и думать о том, что же могло быть скрыто за её медленно остывающей кромкой.
Однажды Шура нашла в бабушкином шкафу старую книгу, которую никогда раньше не видела. Тусклое золотое тиснение массивного переплета изображало растительные орнаменты, удивительные по форме и деталям, но трудно было разобрать удлинённый угловатый шрифт, полустёртый от времени. Местами он совсем расплылся, наверное, под воздействием воды. Одна страница сохранилась. лучше остальных, но, собственно и на ней остались лишь фрагменты текста. Какие-то малопонятные строки:
«… где художник странный рисует свои мечты. Стоит на углу под вечер… … лес на картоне плотном растёт чуть не в полный рост,…, кусая себя за хвост.»
В траве разноцветной быстро мелькает…, совсем не страшны их…,…
Страница 1 из 3
