Когда ты бросил нас, мне было семь. Заигралась в тот день с подружками. Салочки-скакалочки. Лишь бы оттянуть приход домой. А там тихо. В углу шуршали салфетки — так плакала мама. И этот шорох страшнее самых громких ваших ссор. «У папы другая семья», — мама часто делилась взрослыми проблемами. Одна вина на двоих.
Добавить в моё избранное
2 мин, 16 сек 14955
Папа, прости, я не удержала тебя. Как и ты, в тот миг я ненавидела ее мокрое распухшее лицо. «Прости», — моя беспомощная рука гладила мамины волосы.
Я надеялась, что навсегда потеряла тебя. Что, снова свежий и выбритый, ты больше не принесешь мне мороженое. Наш знак примирения. Как таяли вафельные стаканчики. Как, забывая все, таяла я. Будто и не было твоих запоев.
Со звоном посуды ты возвращался ко мне в кошмарах. Почерком завуча жаловался маме: «Девочка необщительна и невнимательна во время уроков». Виновата.
В семнадцать мы встретились опять. Теперь молодой и сероглазый, ты неплохо бренчал на гитаре и любил курить в постели. «Перестань все время извиняться!» — кривился раздраженно.«Извини», — соглашалась я с хлопающей за тобой дверью.
Потом я сбежала. Изменила адрес и прическу. Стала официанткой в закусочной. Здесь платили за вежливое «прошу прощения».
Но ты всегда находил меня. Похоже, тебя забавляла эта игра. У тебя было столько масок. Ты мог притвориться даже мамой. «Замуж тебе пора, — начинал осторожно, — детей.» Я виновато улыбалась. Не срослось.
Помнишь, однажды в темном проулке ты приставил к моему горлу нож? Наверное, тогда я обрадовалась. Пришел меня освободить? Но ты лишь забрал мой кошелек. Я долго корила себя. И поделом, сумерки лучше встречать дома.
Вечерами под окном собирались дворняги с мамиными глазами. Я бросала им котлеты. Возможно, им нужна была моя жалость. «Извините, больше не осталось», — показывала пустые руки. Так заканчивался день.
А каждый Новый Год ты поздравлял меня с экрана телевизора. Говорил об успехах. Уверял, что хвастаться нечем. Обещал, что станет лучше. «Обязательно исправлюсь», — клялась тебе и я. Голос президента — еще один год с тобой.
Я пыталась спрятаться в церкви. Но и там был ты. Распахнул широко руки, будто хотел накрыть. Они прибили тебя к кресту. Это успокаивало. «Покайся, грешница», — убеждал ты, косясь куда-то в угол. Я крестилась и ставила свечи. «Прости и помилуй»… Сегодня в метро так много тебя. А я непростительно рассеяна. «Старшим надо уступать место», — ты в сердитом платке и с набитой кошелкой. «Конечно. Извините, бабушка», — вскакиваю поспешно. Толпа сжимает со всех сторон. По бедру стекают чьи-то липкие пальцы. Я знаю, что это ты. Потный и румяный от предвкушения. Ты не спешишь. Ведь я твоя игрушка.
Мы мчимся в тоннеле. Окна — черные зеркала. В них бледный загнанный зверь с моим именем. Хоть под окна иди, объедки просить. И вдруг я отчетливо понимаю, что отдала тебе все. Что в следующую секунду, повинуясь похотливому движению твоей руки, я исчезну навсегда. Растворюсь в твоей вине.
Первый раз я смотрю тебе прямо в глаза. Как никогда не смогла бы на кушетке психолога. Видишь на поручне мои побелевшие пальцы? Я по капле выдавливаю тебя из сознания.
У тебя кривая улыбка. Вот-вот оборвется. А на дне страх. «Чокнутая!» — расталкивая пассажиров, ты выскакиваешь из вагона.
«Прощай», — шепчу вслед тебе. Это новое, почти знакомое слово.
Я надеялась, что навсегда потеряла тебя. Что, снова свежий и выбритый, ты больше не принесешь мне мороженое. Наш знак примирения. Как таяли вафельные стаканчики. Как, забывая все, таяла я. Будто и не было твоих запоев.
Со звоном посуды ты возвращался ко мне в кошмарах. Почерком завуча жаловался маме: «Девочка необщительна и невнимательна во время уроков». Виновата.
В семнадцать мы встретились опять. Теперь молодой и сероглазый, ты неплохо бренчал на гитаре и любил курить в постели. «Перестань все время извиняться!» — кривился раздраженно.«Извини», — соглашалась я с хлопающей за тобой дверью.
Потом я сбежала. Изменила адрес и прическу. Стала официанткой в закусочной. Здесь платили за вежливое «прошу прощения».
Но ты всегда находил меня. Похоже, тебя забавляла эта игра. У тебя было столько масок. Ты мог притвориться даже мамой. «Замуж тебе пора, — начинал осторожно, — детей.» Я виновато улыбалась. Не срослось.
Помнишь, однажды в темном проулке ты приставил к моему горлу нож? Наверное, тогда я обрадовалась. Пришел меня освободить? Но ты лишь забрал мой кошелек. Я долго корила себя. И поделом, сумерки лучше встречать дома.
Вечерами под окном собирались дворняги с мамиными глазами. Я бросала им котлеты. Возможно, им нужна была моя жалость. «Извините, больше не осталось», — показывала пустые руки. Так заканчивался день.
А каждый Новый Год ты поздравлял меня с экрана телевизора. Говорил об успехах. Уверял, что хвастаться нечем. Обещал, что станет лучше. «Обязательно исправлюсь», — клялась тебе и я. Голос президента — еще один год с тобой.
Я пыталась спрятаться в церкви. Но и там был ты. Распахнул широко руки, будто хотел накрыть. Они прибили тебя к кресту. Это успокаивало. «Покайся, грешница», — убеждал ты, косясь куда-то в угол. Я крестилась и ставила свечи. «Прости и помилуй»… Сегодня в метро так много тебя. А я непростительно рассеяна. «Старшим надо уступать место», — ты в сердитом платке и с набитой кошелкой. «Конечно. Извините, бабушка», — вскакиваю поспешно. Толпа сжимает со всех сторон. По бедру стекают чьи-то липкие пальцы. Я знаю, что это ты. Потный и румяный от предвкушения. Ты не спешишь. Ведь я твоя игрушка.
Мы мчимся в тоннеле. Окна — черные зеркала. В них бледный загнанный зверь с моим именем. Хоть под окна иди, объедки просить. И вдруг я отчетливо понимаю, что отдала тебе все. Что в следующую секунду, повинуясь похотливому движению твоей руки, я исчезну навсегда. Растворюсь в твоей вине.
Первый раз я смотрю тебе прямо в глаза. Как никогда не смогла бы на кушетке психолога. Видишь на поручне мои побелевшие пальцы? Я по капле выдавливаю тебя из сознания.
У тебя кривая улыбка. Вот-вот оборвется. А на дне страх. «Чокнутая!» — расталкивая пассажиров, ты выскакиваешь из вагона.
«Прощай», — шепчу вслед тебе. Это новое, почти знакомое слово.
