— Сучий потрох! Поучи его, под дых, под ды-ых да-аай, — орала толстая баба, безобразно разинув рот с крупными желтоватыми зубами. Опрокинутые вместе с лотком паляницы пылились под ногами, а подольский базар гудел как потревоженный улей. На земле возился клубок из мужских тел. Били вора.
Добавить в моё избранное
8 мин, 15 сек 5655
— А ну, цыц вам!, разбуянились — послышался сзади низкий женский голос.
Словно захлопнулись створки ларца — разом утихли разъярённые торговки и разгоряченные мужики. Толпа нехотя расступилась и в круг вошла высокая худощавая женщина.
— Опять эта Мокрина… Креста на ней нет, — люди недружелюбно перешёптывались, глазея на ладную фигуру в серо-розовой льняной свите(1).
Чем-то остро-тревожным, чуть слышной угрозой веяло от её смуглого лица, полоски сухих, сжатых губ. А щёки были гладкие, налитые вишнёвым румянцем, и как у молодухи полыхали жаром чёрные глаза.
— Ишь ты., какая…, кровь без молока. А ведь боятся её, — мелькнуло в невезучей, разлохмаченной Петровой голове.
— Ко мне пойдёшь в услужение? Платить хорошо буду.
— Вон ты какой, молодой да крепкий, — женщина отрывисто усмехнулась, — и зазря тут пропадаешь.
— Пойду, коли не шутишь, — Петро торопливо разлепил разбитые губы, боясь что вдруг она — передумает.
Монета стукнулась о землю, за ней другая.
— Вам за урон. Вставай, паря, будет тебе вылёживать… Народ разошелся, базар постепенно замедлял ритм привычной торговой жизни, но ещё долго украдкой бросал кто-нибудь беглый взгляд вдогонку двум скрывшимся за воротами фигурам и тут же отводил его в сторону.
Апрельский день 177… года катился под полысевшую макушкой старинную гору. С неё хорошо был виден город, чьи купола и белые фасады мягко светились в предвечернем свете. Холмы, холмы — подобием плавных речных волн они образовывали зелёные неглубокие впадины, в которых хоронились как игрушечные дома, пышные сады и целые слободы. Над Днепром потихоньку разгоралось небо: чуть розовое поначалу, оно всё больше наливалось и поспевало в лучах заходящего солнца. Петро спешил, прихрамывая, за своей неожиданной избавительницей. Не задалась у хлопца городская жизнь, на которую он променял родное село, подавшись в ближний Киев на заработки да обучение ремеслу: и скорняк прогнал взашей, и у других не приживался надолго не слишком радивый наймит. А на рынке парня, уже случалось, поколачивали за подобные проделки, предпринятые больше с голодухи и по врождённому легкомыслию, чем из-за зловредного умысла.
Однако незлобивая натура его не глядела кособоко на ухмылку судьбы, а лишь посмеивалась с ней заодно над набитыми синяками. И поспешал он сейчас вслед за новой надеждой, радуясь лёгкому ветерку, шагающему навстречу тёплому безмятежному вечеру.
Наконец показалась одиноко стоящая на окраине слободы добротная мазанка с крытой гонтом крышей. Река была недалеко, слышалось её мерное дыхание, и печальные ветлы шелестели ей в такт поникшими ветвями.
— Заходи. Мокреня я. Давно одна живу, видишь… Помогать мне будешь, по хозяйству там… Разное.
И помолчав, добавила:«Ты работай хорошо, а я не обижу. При харчах…, и на кабак твой хватит, в долг-то не наливают. Ну, чего вздрогнул? Не наливают. Присядь, помажу голову — разукрасили тебя на базаре славно».
Хотя ссадины, и правда, ныли довольно сильно, мгновенно — будто и не было её, утихла нудящая боль под ловкими пальцами, бережно втиравшими в кожу холодящую тёмную мазь из завернутой в зеленоватый мох склянки.
— Ну да, знахарю, травами разными лечу, — словно отвечая ему, кивнула Мокрина.
— Прямо мысли читает, — поёжился внутренне Петро, но продолжал сидеть смирно, боясь помешать неловким движением.
— Всё. Жить будешь, — улыбка тронула тонкие губы. Ты вот что: побудь здесь, отдохни, попривыкни… Дел завтра много. А я отлучусь на время, — и хозяйка хаты скрылась за порогом.
Он принялся ждать. Боевые раны, полученные в стычке с подольскими торговцами, уже совсем не тревожили, и Петро огляделся ещё раз. Весьма богатое убранство горницы не так поражало воображение как развешанные вокруг печи пучки засушенных трав. Каких только не было их в темнеющих снизу доверху рядах, украшающих словно мониста глиняную стену. Казалось, они вобрали в себя богатства солнечного луга, тенистого леса и болотных низин. Отдельно ото всех в покуте (2), вместо образов, расположились растения, вызывающие боязливое уважение своей природной силой: коричневые корни аконита, кустики белладонны со сморщенными ягодками-глазками, прозываемой также бешеной ягодой, волчье лыко, коварный дурман, и загадочные корешки, неуловимо напоминающие своими очертаниями мужские и женские человеческие фигурки (3). Воздух в комнате от этого изобилия был наполнен разнообразными запахами, лёгкими как аромат сена и резкими, почти опьяняющими с непривычки.
Внимание его привлёк стоящий неподалеку от окна ларь. Он был устлан рушниками и уставлен пузырьками и склянками разной величины. Среди них выделялась хорошенькая небольшая шкатулочка резного дерева. Петро взял её в руки, чтобы рассмотреть узор поближе. Шкатулка распалась надвое, открывшись без труда и показала своё содержимое… Ожерелья, браслеты, подвески, разные женские безделушки лежали пестрой горкой на лаковом дне.
Словно захлопнулись створки ларца — разом утихли разъярённые торговки и разгоряченные мужики. Толпа нехотя расступилась и в круг вошла высокая худощавая женщина.
— Опять эта Мокрина… Креста на ней нет, — люди недружелюбно перешёптывались, глазея на ладную фигуру в серо-розовой льняной свите(1).
Чем-то остро-тревожным, чуть слышной угрозой веяло от её смуглого лица, полоски сухих, сжатых губ. А щёки были гладкие, налитые вишнёвым румянцем, и как у молодухи полыхали жаром чёрные глаза.
— Ишь ты., какая…, кровь без молока. А ведь боятся её, — мелькнуло в невезучей, разлохмаченной Петровой голове.
— Ко мне пойдёшь в услужение? Платить хорошо буду.
— Вон ты какой, молодой да крепкий, — женщина отрывисто усмехнулась, — и зазря тут пропадаешь.
— Пойду, коли не шутишь, — Петро торопливо разлепил разбитые губы, боясь что вдруг она — передумает.
Монета стукнулась о землю, за ней другая.
— Вам за урон. Вставай, паря, будет тебе вылёживать… Народ разошелся, базар постепенно замедлял ритм привычной торговой жизни, но ещё долго украдкой бросал кто-нибудь беглый взгляд вдогонку двум скрывшимся за воротами фигурам и тут же отводил его в сторону.
Апрельский день 177… года катился под полысевшую макушкой старинную гору. С неё хорошо был виден город, чьи купола и белые фасады мягко светились в предвечернем свете. Холмы, холмы — подобием плавных речных волн они образовывали зелёные неглубокие впадины, в которых хоронились как игрушечные дома, пышные сады и целые слободы. Над Днепром потихоньку разгоралось небо: чуть розовое поначалу, оно всё больше наливалось и поспевало в лучах заходящего солнца. Петро спешил, прихрамывая, за своей неожиданной избавительницей. Не задалась у хлопца городская жизнь, на которую он променял родное село, подавшись в ближний Киев на заработки да обучение ремеслу: и скорняк прогнал взашей, и у других не приживался надолго не слишком радивый наймит. А на рынке парня, уже случалось, поколачивали за подобные проделки, предпринятые больше с голодухи и по врождённому легкомыслию, чем из-за зловредного умысла.
Однако незлобивая натура его не глядела кособоко на ухмылку судьбы, а лишь посмеивалась с ней заодно над набитыми синяками. И поспешал он сейчас вслед за новой надеждой, радуясь лёгкому ветерку, шагающему навстречу тёплому безмятежному вечеру.
Наконец показалась одиноко стоящая на окраине слободы добротная мазанка с крытой гонтом крышей. Река была недалеко, слышалось её мерное дыхание, и печальные ветлы шелестели ей в такт поникшими ветвями.
— Заходи. Мокреня я. Давно одна живу, видишь… Помогать мне будешь, по хозяйству там… Разное.
И помолчав, добавила:«Ты работай хорошо, а я не обижу. При харчах…, и на кабак твой хватит, в долг-то не наливают. Ну, чего вздрогнул? Не наливают. Присядь, помажу голову — разукрасили тебя на базаре славно».
Хотя ссадины, и правда, ныли довольно сильно, мгновенно — будто и не было её, утихла нудящая боль под ловкими пальцами, бережно втиравшими в кожу холодящую тёмную мазь из завернутой в зеленоватый мох склянки.
— Ну да, знахарю, травами разными лечу, — словно отвечая ему, кивнула Мокрина.
— Прямо мысли читает, — поёжился внутренне Петро, но продолжал сидеть смирно, боясь помешать неловким движением.
— Всё. Жить будешь, — улыбка тронула тонкие губы. Ты вот что: побудь здесь, отдохни, попривыкни… Дел завтра много. А я отлучусь на время, — и хозяйка хаты скрылась за порогом.
Он принялся ждать. Боевые раны, полученные в стычке с подольскими торговцами, уже совсем не тревожили, и Петро огляделся ещё раз. Весьма богатое убранство горницы не так поражало воображение как развешанные вокруг печи пучки засушенных трав. Каких только не было их в темнеющих снизу доверху рядах, украшающих словно мониста глиняную стену. Казалось, они вобрали в себя богатства солнечного луга, тенистого леса и болотных низин. Отдельно ото всех в покуте (2), вместо образов, расположились растения, вызывающие боязливое уважение своей природной силой: коричневые корни аконита, кустики белладонны со сморщенными ягодками-глазками, прозываемой также бешеной ягодой, волчье лыко, коварный дурман, и загадочные корешки, неуловимо напоминающие своими очертаниями мужские и женские человеческие фигурки (3). Воздух в комнате от этого изобилия был наполнен разнообразными запахами, лёгкими как аромат сена и резкими, почти опьяняющими с непривычки.
Внимание его привлёк стоящий неподалеку от окна ларь. Он был устлан рушниками и уставлен пузырьками и склянками разной величины. Среди них выделялась хорошенькая небольшая шкатулочка резного дерева. Петро взял её в руки, чтобы рассмотреть узор поближе. Шкатулка распалась надвое, открывшись без труда и показала своё содержимое… Ожерелья, браслеты, подвески, разные женские безделушки лежали пестрой горкой на лаковом дне.
Страница 1 из 3
