— Сучий потрох! Поучи его, под дых, под ды-ых да-аай, — орала толстая баба, безобразно разинув рот с крупными желтоватыми зубами. Опрокинутые вместе с лотком паляницы пылились под ногами, а подольский базар гудел как потревоженный улей. На земле возился клубок из мужских тел. Били вора.
Добавить в моё избранное
8 мин, 15 сек 5656
А это что? В глаза бросилась спрятавшаяся под низом золотая цепочка. К ней был привешен треугольный кулон, похоже, из тёмного шерла (5), в обрамлении небольших огранённых сапфиров и опалов.
— Вот вещь!, — залюбовался он тонким плетением, игрой разноцветных камней.
— Что, если взять и ноги сделать отсюдова поскорей, пока её нет?… Я может, за год столько не наработаю. А у Мокрины добра хватает. Да и… Не по себе мне как-то. Конечно, бабья всё это блажь, но… чисто труболётка (5) она, коли на то пошло, — последняя мысль, не дававшая поспудно покоя, чётко оформилась сама собой и встала перед перед его физиономией свершившимся фактом. Он постоял в нерешительности ещё минуту и быстро сунул украшение за пазуху. За спиной внезапно хлопнула дверь. Умыкнутая вещица выпала через штанину, предательски засверкав у его ног.
— Геть (6) из хаты, щенок паскудный!, — вздувшиеся жилки на висках хотели было яростно запульсировать, но опали. Искаженные гневом черты сурового лица расправились. Женщина долго и пристально смотрела на растерявшегося Петра.
— Эх, дурень… Ладно, иди поешь, что ли. Вечерять будем. И вина поставлю… За п р а з д н и ч е к.
Простила или нет? Весь ужин он маялся сомнениями и запоздалым раскаянием. И слова о празднике не давали покоя, копошась внутри назойливым червячком. Впрочем, выпитое вино было чудесным: с еле уловимой пряной нотой, оно расслабляло, медленно, но неумолимо навлекая дремоту. Вскоре это и случилось. Петро c трудом доплёлся до широкой лавки, прилёг и провалился в беспробудный сон.
Тесно сердцу в груди, бьётся как птица в клетке. Схлестнулись ветры:встречный освежает воспалённую кожу, свистит в ушах, а попутный подгоняет своей холодной плёткой всё дальше, всё быстрее и выше. Какой тягостный сон! Пугает, мучает — а не проснуться. Вот и звёзды замерцали на угольно-чёрном небе, близкие — рукой подать. Дух захватывает, млеет дух, деревенеет тело, падает стремглав в воздушные ямы, выныривает обратно, но нет сил пробудиться… Очнулся он в траве у края покатого с редкими осинами и вербами склона. Болели затёкшие члены, натруженная спина, словно последняя пронесла на себе безропотно тяжелую ношу. Одежды на нём никакой не было, лишь накинутая поверх скрюченного тела чуга(7) из грубого сукна. Над головой повисло ясное небо в звёздах, которые ярко вспыхивали и тут же тускнели, стесняясь своей чрезмерной красоты. Бархатно-синяя майская ночь укутала гору, смотрящую на спящие внизу лес и землю. Было тихо, безлюдно и только сверху доносились приглушенные расстоянием голоса, прерываемые смехом и отрывистыми гортанными возгласами. Временами слышалась странная, даже неприятная музыка, которая сопровождала топот многочисленных ног — казалось, кто-то подпрыгивал на месте и вдруг пускался вскачь, подгоняемый её резкими звуками.
— Не слушай… Не смотри, — нашёптывал ему внутренний голос, отчаянно споря с любопытством, завладевшим всем его существом.
Да разве ж удержаться, когда любопытство берёт за горло и душит своей властной рукой? Нет таких сил удержаться.
— Взгляну, только взгляну… Правду, похоже, в народе говорят. А ты таки — бисова дочка…, — Петро прокрался к вершине и осторожно выглянул из-за ствола сухого искривленного дерева. Она была безлесая, вмещающая в себя большую овальную, поросшую кое-где по краям омелой и хороводами белёсых поганок поляну.
И… да, там царило отвратительное веселье: с два-три десятка пар пританцовывали вблизи пылающего костра, время от времени пускаясь вокруг него в бешеный пляс. Женщины были разные, — от молодки до почтенной карги и полностью обнаженные: одеждой им служили лишь собственные распущенные косы. А тёмные мужские силуэты обрисовывали наличие маленьких изогнутых рожек, башмаков в форме коровьих копыт и растущих чуть ниже спины длинных отростков, заканчивающихся пушистыми кисточками. Немного в стороне музыканты усердно раздували меха волынок, сработанных из лошадиных голов и возили по струнам облезлыми кошачьими хвостами.
— Суповая курочка к нам пожаловала, — неожиданно прохихикала одна из молоденьких ведьм, та, что была поближе.
— Нет, петушок, — засмеялась другая. Музыканты перестали играть. Мгновение — и обе подлетели к несчастному и с недюжинной силой подтащили его к подобию каменного трона. На нём расположился сам Хозяин празднества, невозможный, но вполне реальный: мускулистый волосатый торс венчала козлиная морда, одна на другую были перекинуты непринуждённо ноги, снабжённые острыми копытцами. Рогатое чудище с интересом взирало на непрошенного гостя, пламя костра вплетало в жёсткую шерсть пляшущие отблески. Рядом с троном стояла… Мокрина. Она отвернулась и не смотрела на своего недавнего знакомца.
Тишина повисла почти невыносимая, прерываемая только треском разгорающегося дерева. Где-то невдалеке ухнула большая ночная птица.
— Глаза б мои не видели, — с тоской подумал Петро.
— Вот вещь!, — залюбовался он тонким плетением, игрой разноцветных камней.
— Что, если взять и ноги сделать отсюдова поскорей, пока её нет?… Я может, за год столько не наработаю. А у Мокрины добра хватает. Да и… Не по себе мне как-то. Конечно, бабья всё это блажь, но… чисто труболётка (5) она, коли на то пошло, — последняя мысль, не дававшая поспудно покоя, чётко оформилась сама собой и встала перед перед его физиономией свершившимся фактом. Он постоял в нерешительности ещё минуту и быстро сунул украшение за пазуху. За спиной внезапно хлопнула дверь. Умыкнутая вещица выпала через штанину, предательски засверкав у его ног.
— Геть (6) из хаты, щенок паскудный!, — вздувшиеся жилки на висках хотели было яростно запульсировать, но опали. Искаженные гневом черты сурового лица расправились. Женщина долго и пристально смотрела на растерявшегося Петра.
— Эх, дурень… Ладно, иди поешь, что ли. Вечерять будем. И вина поставлю… За п р а з д н и ч е к.
Простила или нет? Весь ужин он маялся сомнениями и запоздалым раскаянием. И слова о празднике не давали покоя, копошась внутри назойливым червячком. Впрочем, выпитое вино было чудесным: с еле уловимой пряной нотой, оно расслабляло, медленно, но неумолимо навлекая дремоту. Вскоре это и случилось. Петро c трудом доплёлся до широкой лавки, прилёг и провалился в беспробудный сон.
Тесно сердцу в груди, бьётся как птица в клетке. Схлестнулись ветры:встречный освежает воспалённую кожу, свистит в ушах, а попутный подгоняет своей холодной плёткой всё дальше, всё быстрее и выше. Какой тягостный сон! Пугает, мучает — а не проснуться. Вот и звёзды замерцали на угольно-чёрном небе, близкие — рукой подать. Дух захватывает, млеет дух, деревенеет тело, падает стремглав в воздушные ямы, выныривает обратно, но нет сил пробудиться… Очнулся он в траве у края покатого с редкими осинами и вербами склона. Болели затёкшие члены, натруженная спина, словно последняя пронесла на себе безропотно тяжелую ношу. Одежды на нём никакой не было, лишь накинутая поверх скрюченного тела чуга(7) из грубого сукна. Над головой повисло ясное небо в звёздах, которые ярко вспыхивали и тут же тускнели, стесняясь своей чрезмерной красоты. Бархатно-синяя майская ночь укутала гору, смотрящую на спящие внизу лес и землю. Было тихо, безлюдно и только сверху доносились приглушенные расстоянием голоса, прерываемые смехом и отрывистыми гортанными возгласами. Временами слышалась странная, даже неприятная музыка, которая сопровождала топот многочисленных ног — казалось, кто-то подпрыгивал на месте и вдруг пускался вскачь, подгоняемый её резкими звуками.
— Не слушай… Не смотри, — нашёптывал ему внутренний голос, отчаянно споря с любопытством, завладевшим всем его существом.
Да разве ж удержаться, когда любопытство берёт за горло и душит своей властной рукой? Нет таких сил удержаться.
— Взгляну, только взгляну… Правду, похоже, в народе говорят. А ты таки — бисова дочка…, — Петро прокрался к вершине и осторожно выглянул из-за ствола сухого искривленного дерева. Она была безлесая, вмещающая в себя большую овальную, поросшую кое-где по краям омелой и хороводами белёсых поганок поляну.
И… да, там царило отвратительное веселье: с два-три десятка пар пританцовывали вблизи пылающего костра, время от времени пускаясь вокруг него в бешеный пляс. Женщины были разные, — от молодки до почтенной карги и полностью обнаженные: одеждой им служили лишь собственные распущенные косы. А тёмные мужские силуэты обрисовывали наличие маленьких изогнутых рожек, башмаков в форме коровьих копыт и растущих чуть ниже спины длинных отростков, заканчивающихся пушистыми кисточками. Немного в стороне музыканты усердно раздували меха волынок, сработанных из лошадиных голов и возили по струнам облезлыми кошачьими хвостами.
— Суповая курочка к нам пожаловала, — неожиданно прохихикала одна из молоденьких ведьм, та, что была поближе.
— Нет, петушок, — засмеялась другая. Музыканты перестали играть. Мгновение — и обе подлетели к несчастному и с недюжинной силой подтащили его к подобию каменного трона. На нём расположился сам Хозяин празднества, невозможный, но вполне реальный: мускулистый волосатый торс венчала козлиная морда, одна на другую были перекинуты непринуждённо ноги, снабжённые острыми копытцами. Рогатое чудище с интересом взирало на непрошенного гостя, пламя костра вплетало в жёсткую шерсть пляшущие отблески. Рядом с троном стояла… Мокрина. Она отвернулась и не смотрела на своего недавнего знакомца.
Тишина повисла почти невыносимая, прерываемая только треском разгорающегося дерева. Где-то невдалеке ухнула большая ночная птица.
— Глаза б мои не видели, — с тоской подумал Петро.
Страница 2 из 3
