Он плыл, весело взбивая ногами воду, и брызги летели, смешиваясь с солнцем. Ему нравилось быть ловким и смелым, смотрите все — такой маленький, а не боится глубины, не замечает окриков вышагивающего с важным видом вдоль берега спасателя Толика. Он смог преодолеть боязнь, он уплывает всё дальше.
Добавить в моё избранное
14 мин, 41 сек 9141
Они почти не разговаривали, потому что слова мешали, были не нужны и вообще — о чем говорить, если она ждала, и он, наконец, вернулся.
Только иногда она замирала, и в глазах метались испуг и сожаление. Дмитрий не спрашивал, что происходит там, за невидимой ему гранью. Уставший от неистового счастья, он лежал в подсохшей траве, смотрел на вздрагивающие ветки, расстающиеся с очередным плодом, на паутинки, цепляющиеся за прутики кустов. Если он должен остаться тут навсегда… — Нет, — вдруг сказала Ангел Ди, наклоняясь и упираясь локтями в его грудь. Горячая ладонь пробежала по его щеке.
— Я пока не знаю. Что-то непонятное!
— Это неважно, — он улыбнулся и крепко прижал её к себе.
— Это совершенно неважно.
Тут не было ночи, не было чувства голода и жажды, а время отмерялось лишь стуком падающих яблок.
И когда она сказала, что ему пора, он был настолько изумлен, что почти ничего не успел сказать ей на прощанье. Он даже не спросил у неё, правда ли она — Смерть. Он всё время забывал спросить, может ли Смерть носить имя Ангел Ди.
На этот раз он просто устал от того, как его заставляли жить, от бесконечных болезненных процедур, от череды лиц, заверявших, что он нужен им тут. Дмитрий Петрович согласился и терпел. Хорошо было уже то, что и водитель Саша остался жив, приходил, стуча костылями, в его отдельную палату и рассказывал бесконечные анекдоты.
Потом появлялся Антон, сын, они с Сашей шушукались и шли пить пиво. И дочь приносила ему оранжевые апельсины и розовую черешню, а потом почти всю съедала сама — он не любил черешню. Наташа покрасила волосы, потому что слишком много прибавилось в них седины.
Он уже знал, что пробыл в коме восемь дней.
А за окном бушевало лето, и в больничном саду дети в полосатых пижамках играли в прятки в кустах отцветшей сирени.
Когда его выписали из больницы, он хотел позвонить Гошке, Георгию. Но потом передумал. А сам приятель позвонить не догадался.
— Дим, сходи за батоном, хлеба почти не осталось, — окликнула жена, зная, что он собрался на свою утреннюю прогулку.
Дмитрий Петрович сунул в карман яркий пакет с надписью «Mamba» — вот ведь дураки, назвали фруктовые ириски таким ядовито-змеиным именем — и вышел из квартиры. Лестница или лифт? Он нажал рубчатую кнопку — с каждым годом преодолевать четыре этажа становилось всё труднее, колено плохо гнулось после аварии.
Во дворе гомонила детвора, на скамейке восседали три старухи, чинно поздоровались, проводили внимательными взглядами. Он дошел до угла, свернул к булочной. Стайка школьниц рассматривала журналы в витрине киоска, высокий брюнет пытался закурить и одновременно удержать на поводке рыжего лохматого щенка, молодая женщина катила коляску, держа за руку мальчика лет трех. Кудрявый малыш в джинсовом комбинезончике.
Дмитрий Петрович не заметил, когда мать выпустила руку ребенка, и тот побежал вперед, к идущему навстречу улыбающемуся мужчине. Но белую иномарку, выскочившую из-за дома, разглядел почему-то до мельчайших подробностей. Мир потерял звук, и только замечательно красивая машина наплывала, как будто не касаясь колесами асфальта, на крошечную синюю фигурку. И было невозможно успеть, потому что битумно-вязкий воздух не давал двигаться, дышать, а потом и видеть. Последнее, что он услышал:
— Старику плохо, смотрите, упал! Лёшка, мелкий безобразник, видишь, как дедушку напугал… Последнее, что он увидел, был все тот же сад, и с качелей ему улыбалась его Смерть, или его Ангел… А потом всё стало прозрачно-зеленым.
Женщина в длинном белом платье наклонилась над лежащим в траве седым стариком и медленно провела ладонью, закрывая его глаза. На минуту замерла, вглядываясь в обострившиеся черты знакомого лица. Прошептала:
— Жди, — и быстро пошла к чуть заметно покачивающимся старым качелям. Окинула прощальным взглядом покрытую цветами яблоню, желтые одуванчики, только начавшие открывать сонные ресницы. Веревка была влажной от росы, а раскачивать качели одной оказалось не так просто. Но ей пора… Она ещё успела оглянуться, но почти ничего не увидела — белое пятно, мелькнувшее среди ветвей. Кто-то окликнул её шепотом: «Милая!». А, может быть, не её, а ту, к которой она спешила?
Но это было уже неважно.
Маленькая черноволосая девочка растерянно огляделась. Только что была какая-то комната, мамин крик и мелькание белых халатов, и вдруг она оказалась в незнакомом саду. А на качелях — мальчишка. Диана боялась мальчишек, они больно дерутся и дразнят лягушкой за её зеленые глаза.
Но этот, кажется, не собирался драться и дразниться. Он улыбался, и был совсем не страшный.
Она робко улыбнулась в ответ.
Мальчик в белой рубашке и шортах спрыгнул с серой от времени доски.
— Привет! — сказал он.
— Меня зовут Ангел Ди.
Только иногда она замирала, и в глазах метались испуг и сожаление. Дмитрий не спрашивал, что происходит там, за невидимой ему гранью. Уставший от неистового счастья, он лежал в подсохшей траве, смотрел на вздрагивающие ветки, расстающиеся с очередным плодом, на паутинки, цепляющиеся за прутики кустов. Если он должен остаться тут навсегда… — Нет, — вдруг сказала Ангел Ди, наклоняясь и упираясь локтями в его грудь. Горячая ладонь пробежала по его щеке.
— Я пока не знаю. Что-то непонятное!
— Это неважно, — он улыбнулся и крепко прижал её к себе.
— Это совершенно неважно.
Тут не было ночи, не было чувства голода и жажды, а время отмерялось лишь стуком падающих яблок.
И когда она сказала, что ему пора, он был настолько изумлен, что почти ничего не успел сказать ей на прощанье. Он даже не спросил у неё, правда ли она — Смерть. Он всё время забывал спросить, может ли Смерть носить имя Ангел Ди.
На этот раз он просто устал от того, как его заставляли жить, от бесконечных болезненных процедур, от череды лиц, заверявших, что он нужен им тут. Дмитрий Петрович согласился и терпел. Хорошо было уже то, что и водитель Саша остался жив, приходил, стуча костылями, в его отдельную палату и рассказывал бесконечные анекдоты.
Потом появлялся Антон, сын, они с Сашей шушукались и шли пить пиво. И дочь приносила ему оранжевые апельсины и розовую черешню, а потом почти всю съедала сама — он не любил черешню. Наташа покрасила волосы, потому что слишком много прибавилось в них седины.
Он уже знал, что пробыл в коме восемь дней.
А за окном бушевало лето, и в больничном саду дети в полосатых пижамках играли в прятки в кустах отцветшей сирени.
Когда его выписали из больницы, он хотел позвонить Гошке, Георгию. Но потом передумал. А сам приятель позвонить не догадался.
— Дим, сходи за батоном, хлеба почти не осталось, — окликнула жена, зная, что он собрался на свою утреннюю прогулку.
Дмитрий Петрович сунул в карман яркий пакет с надписью «Mamba» — вот ведь дураки, назвали фруктовые ириски таким ядовито-змеиным именем — и вышел из квартиры. Лестница или лифт? Он нажал рубчатую кнопку — с каждым годом преодолевать четыре этажа становилось всё труднее, колено плохо гнулось после аварии.
Во дворе гомонила детвора, на скамейке восседали три старухи, чинно поздоровались, проводили внимательными взглядами. Он дошел до угла, свернул к булочной. Стайка школьниц рассматривала журналы в витрине киоска, высокий брюнет пытался закурить и одновременно удержать на поводке рыжего лохматого щенка, молодая женщина катила коляску, держа за руку мальчика лет трех. Кудрявый малыш в джинсовом комбинезончике.
Дмитрий Петрович не заметил, когда мать выпустила руку ребенка, и тот побежал вперед, к идущему навстречу улыбающемуся мужчине. Но белую иномарку, выскочившую из-за дома, разглядел почему-то до мельчайших подробностей. Мир потерял звук, и только замечательно красивая машина наплывала, как будто не касаясь колесами асфальта, на крошечную синюю фигурку. И было невозможно успеть, потому что битумно-вязкий воздух не давал двигаться, дышать, а потом и видеть. Последнее, что он услышал:
— Старику плохо, смотрите, упал! Лёшка, мелкий безобразник, видишь, как дедушку напугал… Последнее, что он увидел, был все тот же сад, и с качелей ему улыбалась его Смерть, или его Ангел… А потом всё стало прозрачно-зеленым.
Женщина в длинном белом платье наклонилась над лежащим в траве седым стариком и медленно провела ладонью, закрывая его глаза. На минуту замерла, вглядываясь в обострившиеся черты знакомого лица. Прошептала:
— Жди, — и быстро пошла к чуть заметно покачивающимся старым качелям. Окинула прощальным взглядом покрытую цветами яблоню, желтые одуванчики, только начавшие открывать сонные ресницы. Веревка была влажной от росы, а раскачивать качели одной оказалось не так просто. Но ей пора… Она ещё успела оглянуться, но почти ничего не увидела — белое пятно, мелькнувшее среди ветвей. Кто-то окликнул её шепотом: «Милая!». А, может быть, не её, а ту, к которой она спешила?
Но это было уже неважно.
Маленькая черноволосая девочка растерянно огляделась. Только что была какая-то комната, мамин крик и мелькание белых халатов, и вдруг она оказалась в незнакомом саду. А на качелях — мальчишка. Диана боялась мальчишек, они больно дерутся и дразнят лягушкой за её зеленые глаза.
Но этот, кажется, не собирался драться и дразниться. Он улыбался, и был совсем не страшный.
Она робко улыбнулась в ответ.
Мальчик в белой рубашке и шортах спрыгнул с серой от времени доски.
— Привет! — сказал он.
— Меня зовут Ангел Ди.
Страница 4 из 4
