Уморительный голубок

К Витьку в больницу не пускали, лежал в реанимации, а вот Настенка порассказала всяких глупостей. И кабы не последние слова дружка — не внял бы Валерик бабьим страшилкам.

Он живо представил себе умирающего сизаря, ненавидящий взор его единственного глаза, тельце, бьющееся в предсмертных судорогах… — Бррр… Какая гадость. Наверное, и Витек и Настена шибко впечатлительны… — размышлял Валерик.

Но окна с тех пор зашторивал, и берег себя от разных глупостей — не шатался по крышам высоток, не плевал с моста на виляющие задом поезда, улицу переходил строго на зеленый, домой возвращался во-время… Предки были довольны — мальчик повзрослел.

— Ты че, больной? — услыхал он однажды от нового вожака всей их шумной ватаги, когда поехали тусоваться и зажигать в ночном клубе, а он, Валерка, отнекивался.

— А пошел ты… — предложил Валерик.

— Во больной! — услышал он снова.

— Ему как лучше хотят, а он материт. Да брось ты свою Настьку — она хромоногая! Почапали!

— Это я-то урод? — воскликнул Валерка.

— А ну, повтори!

— Взял бы всех этих больных и уродов, — начал вожак, — и одним бы махом, чтоб не мучались.

— И он показал рукой, как бы это следовало делать, чтоб быстро. Хохотнул, разевая рот.

— В землю бы закопал.

И вот тут, вглядевшись в наглую рожу обидчика, Валерка не поверил собственным глазам.

Кожи-то на лице нет! И все оно было сизое, словно бы покрытое мелкими перышками.

И руку, руку-то держит, словно курица, скрюченные пальцы! Как кипятком ошпареннные. И махает ею… — Умора! — снова хохотнул сизарь.

— Всех бы этих больных и уродов!

А черви копошились у него на груди, шевеля пух, проникая все глубже и глубже в птичью плоть — белые, большие червяки с черными точечками вместо глазенок.

— Пацаны, гляньте-ка! Вот урод! — сказал сизый, указывая корявым птичьим когтем на Валерика.

— Во сумасшедший!