Настеньку отвлекло хихиканье за спиной. Она обернулась. Мальчишки — Витек и Валерик — показывали пальцами на асфальт и уже буквально давились со смеху…
Добавить в моё избранное
8 мин, 2 сек 11188
— Сейчас, вынесу!
Настенька любила поспать, и потому недовольно заворочалась, когда сквозь дремоту в сонную небыль проник этот будничный неприятный звук, точно ножом скребли о тарелку.
Она с трудом разлепила веки.
Звук снова резанул слух, обостренный в первые секунды возвращения в явь.
Приподнявшись на локте, Настенька пасмурно оглядела комнату.
Спала она с не зашторенными окнами, но, несмотря на это, сейчас не поручилась бы, который час — вечер или день.
Звук был с улицы, предки давно ушли на работу, так что, кроме самой Настеньки, в квартире никого не могло быть.
На жестяном подоконнике любились птицы.
Отсюда, с кровати, Настенька видела голубиные головы.
— Нашли время! — разозлилась она.
Вставать не хотелось, а кинуть в стекло тапочкою, чтоб вспугнуть надоедливую парочку, она поостереглась.
— Ну, я сейчас вам… — подумала Настенька.
Соскочив с постели, она бросилась к окну.
— О, господи!
За стеклом ей померещился вчерашний уродливый голубь, который прохаживался по жести, помогая себе скукоженной культей.
Птичья голова клонилась на бок. Клюв голубок держал полуоткрытым, словно бы ухмылялся. И он проводил этим клювом по жести, туда-сюда, и подмигивал Настеньке глазиком.
Настя отшатнулась. Отскочила, опрокидывая стул с наброшенными поверх одеждами. Зацепившись за него, не удержавшись на ногах, она упала посреди комнаты. И так неудачно.
— Взжик, взжик!.
— Валер, слыхал! Настька то ногу сломала! Прям среди квартиры, — выпалил Витек, и капельки его слюны так и брызнули в лицо Валерке.
— Ну, да? — не поверил тот.
— Ага! Точно! Факт. Ее мать звонила в училище, — уточнил Витек, подсаживаясь рядом, на парапет.
Валерка помедлил, осмысливая новость, припоминая вчера еще стройные ножки Настеньки, и разглядывая свои — болтающиеся вон там, внизу, в кроссовках.
Парапетом называлось также злачное местечко, как спускаться от Арбата к Сивцеву Вражку, затерянное в разоренных московских дворах. Огороженное с трех сторон пошарпанными стенами, оно возвышалось над дворами. И вот, бывало, по десятку подростков, а то и каких-то великовозрастных верзил, сиживали на том «Парапете», свесив ножки.
Когда пива было много, то один, то другой вставал с этого насеста и отходил отлить прямо под окна — под звон гитарных струн и песенок о героических кроликах, ищущих приключений по свету, как это говорится — на свою кроличью задницу.
Там, где раньше прошли люди с рюкзаками за туманами, а не за длинным рублем, шастали теперь эти грызуны из американских мультиков, воспетые с пафосом и убежденностью в том, что есть настоящее искусство. И вообще «круто будет»… — Да, хорошая девчонка была. Не повезло, — проговорил Валерик и сплюнул вниз.
— Ну, я думаю, что сейчас такая медицина. Кого хочешь на ноги поставят! — успокоительно заметил Витек.
— Будет хромать теперь, — продолжал размышлять вслух Валерик.
— Факт будет.
— Жалко, хорошая девочка была, — повторил Валерик.
— Дык, кого подождем? Или пойдем, расслабимся.
— Сейчас, только отолью.
Валерка, в самом деле, встал и удалился «по делам», а Витька остался сидеть на парапете. Он еще посмотрел через плечо, куда там приятель направился, а когда обернулся, углядел двух сизых птиц, голубка и голубицу, целующихся в каких-то полуторах метров от него.
Он бы не обратил на птиц и внимания, но ему показалось, почудилось в какой-то момент, что они еще и переговариваются:
— Взял бы я этих уродов, — говорил голубь, припадая на скрюченную лапку.
— И убил бы.
— Точно, точно — отвечала как бы голубица.
— Ты красивый, дорогой мой! Иди ко мне — еще поцелуемся!
— Взял бы я этих уродов, — не слышал ее голубь, разевая мертвый клюв и кривя шейку… — Пошли! Пошли вон! — закричал Витька, взмахивая руками.
— Всех бы этих больных и уродов! — смеялся голубок, наступая на него по парапету, расставив в стороны недоломанные крылышки с редкими перьями.
Грудь птицы, развороченная, разложившаяся, то ли в белых червях, то ли в каких-то голубиных внутренностях, пульсировала от хихиканья.
— Точно, точно! — поддакивала голубка.
— Иди ко мне, родной! Я тебя поцелую!
Нет, не нашелся тот предусмотрительный автор, что придумал бы кучу опавших листьев для Витька, сорвавшегося вниз.
Он бухнулся на спину, да еще на какую-то корягу или железяку. Просто, быстро и жестоко.
Когда Валерик подбежал к приятелю, тот еще что-то лепетал непонятное, сглатывая кровь:
— Голубок! Голубок! Вот умора… Знавшие Валерика как «крутого такого пацана», весьма удивились бы, узнав, что сотоварищ их, заводила и неутомимый придумщик на всякие веселости, вместо того, чтобы дымить в подворотне, таращиться на «телок», тащиться, оттягиваться, плющиться и колбаситься, выражаясь тем же новоязом, взялся за ум.
Настенька любила поспать, и потому недовольно заворочалась, когда сквозь дремоту в сонную небыль проник этот будничный неприятный звук, точно ножом скребли о тарелку.
Она с трудом разлепила веки.
Звук снова резанул слух, обостренный в первые секунды возвращения в явь.
Приподнявшись на локте, Настенька пасмурно оглядела комнату.
Спала она с не зашторенными окнами, но, несмотря на это, сейчас не поручилась бы, который час — вечер или день.
Звук был с улицы, предки давно ушли на работу, так что, кроме самой Настеньки, в квартире никого не могло быть.
На жестяном подоконнике любились птицы.
Отсюда, с кровати, Настенька видела голубиные головы.
— Нашли время! — разозлилась она.
Вставать не хотелось, а кинуть в стекло тапочкою, чтоб вспугнуть надоедливую парочку, она поостереглась.
— Ну, я сейчас вам… — подумала Настенька.
Соскочив с постели, она бросилась к окну.
— О, господи!
За стеклом ей померещился вчерашний уродливый голубь, который прохаживался по жести, помогая себе скукоженной культей.
Птичья голова клонилась на бок. Клюв голубок держал полуоткрытым, словно бы ухмылялся. И он проводил этим клювом по жести, туда-сюда, и подмигивал Настеньке глазиком.
Настя отшатнулась. Отскочила, опрокидывая стул с наброшенными поверх одеждами. Зацепившись за него, не удержавшись на ногах, она упала посреди комнаты. И так неудачно.
— Взжик, взжик!.
— Валер, слыхал! Настька то ногу сломала! Прям среди квартиры, — выпалил Витек, и капельки его слюны так и брызнули в лицо Валерке.
— Ну, да? — не поверил тот.
— Ага! Точно! Факт. Ее мать звонила в училище, — уточнил Витек, подсаживаясь рядом, на парапет.
Валерка помедлил, осмысливая новость, припоминая вчера еще стройные ножки Настеньки, и разглядывая свои — болтающиеся вон там, внизу, в кроссовках.
Парапетом называлось также злачное местечко, как спускаться от Арбата к Сивцеву Вражку, затерянное в разоренных московских дворах. Огороженное с трех сторон пошарпанными стенами, оно возвышалось над дворами. И вот, бывало, по десятку подростков, а то и каких-то великовозрастных верзил, сиживали на том «Парапете», свесив ножки.
Когда пива было много, то один, то другой вставал с этого насеста и отходил отлить прямо под окна — под звон гитарных струн и песенок о героических кроликах, ищущих приключений по свету, как это говорится — на свою кроличью задницу.
Там, где раньше прошли люди с рюкзаками за туманами, а не за длинным рублем, шастали теперь эти грызуны из американских мультиков, воспетые с пафосом и убежденностью в том, что есть настоящее искусство. И вообще «круто будет»… — Да, хорошая девчонка была. Не повезло, — проговорил Валерик и сплюнул вниз.
— Ну, я думаю, что сейчас такая медицина. Кого хочешь на ноги поставят! — успокоительно заметил Витек.
— Будет хромать теперь, — продолжал размышлять вслух Валерик.
— Факт будет.
— Жалко, хорошая девочка была, — повторил Валерик.
— Дык, кого подождем? Или пойдем, расслабимся.
— Сейчас, только отолью.
Валерка, в самом деле, встал и удалился «по делам», а Витька остался сидеть на парапете. Он еще посмотрел через плечо, куда там приятель направился, а когда обернулся, углядел двух сизых птиц, голубка и голубицу, целующихся в каких-то полуторах метров от него.
Он бы не обратил на птиц и внимания, но ему показалось, почудилось в какой-то момент, что они еще и переговариваются:
— Взял бы я этих уродов, — говорил голубь, припадая на скрюченную лапку.
— И убил бы.
— Точно, точно — отвечала как бы голубица.
— Ты красивый, дорогой мой! Иди ко мне — еще поцелуемся!
— Взял бы я этих уродов, — не слышал ее голубь, разевая мертвый клюв и кривя шейку… — Пошли! Пошли вон! — закричал Витька, взмахивая руками.
— Всех бы этих больных и уродов! — смеялся голубок, наступая на него по парапету, расставив в стороны недоломанные крылышки с редкими перьями.
Грудь птицы, развороченная, разложившаяся, то ли в белых червях, то ли в каких-то голубиных внутренностях, пульсировала от хихиканья.
— Точно, точно! — поддакивала голубка.
— Иди ко мне, родной! Я тебя поцелую!
Нет, не нашелся тот предусмотрительный автор, что придумал бы кучу опавших листьев для Витька, сорвавшегося вниз.
Он бухнулся на спину, да еще на какую-то корягу или железяку. Просто, быстро и жестоко.
Когда Валерик подбежал к приятелю, тот еще что-то лепетал непонятное, сглатывая кровь:
— Голубок! Голубок! Вот умора… Знавшие Валерика как «крутого такого пацана», весьма удивились бы, узнав, что сотоварищ их, заводила и неутомимый придумщик на всякие веселости, вместо того, чтобы дымить в подворотне, таращиться на «телок», тащиться, оттягиваться, плющиться и колбаситься, выражаясь тем же новоязом, взялся за ум.
Страница 2 из 3
