Задумчивый и мрачный старик, сидевший за грубо сколоченным из потемневших от сырости и времени досок столом, устало глядел в стоявшую перед ним железную миску. Там, в прозрачном, лишённом приправ и овощей жидковатом бульоне, плавали два небольших постных куска сероватого мяса. Старик тихо вздохнул и пригладил правой рукой тронутую сединой клочковатую бороду.
Добавить в моё избранное
10 мин, 52 сек 9356
Кто-то из солдат попытался подняться, чтобы помочь раненому товарищу, но невидимый вражеский стрелок быстро отбил у него охоту покидать укрытие. Пули чиркали по камням, выбивая фонтанчики пыли и острых обломков, не давая никому из укрывшихся за ними солдат даже поднять головы. Офицер, сняв с себя портупею, закинул один конец ближе к раненому. Судорожно пошарив вокруг себя липкой от крови рукой, тот, наконец, ухватился за ремень и попытался подтянуть себя к спасительной каменной гряде. Мгновением позже, его правое предплечье взорвалось фонтаном крови и белых осколков кости. Новый, полный отчаяния и боли, пронзительный вопль огласил утренний лес. Третья пуля пробила его бок, где-то чуть выше ремня.
Прошло уже не меньше трёх часов, но картина за окном не менялась. Всё тот же мерзкий моросящий дождь, все те же укрывшиеся за камнями солдаты в формах цвета осенней грязи и всё тот же упорно не желающий умирать боец посреди потемневшей от крови поляны. Он давным-давно должен был уже истечь кровью и, тихо соскользнув в спасительное забытье, умереть, как это делали сотни, если не тысячи таких же молодых как и он парней до него. Но по какой-то непонятной никому причине он продолжал жить. Он тихо постанывал, время от времени шевеля руками и ногами, словно напоминая товарищам, что он всё ещё здесь, что он не оставил, не бросил их посреди мокрого осеннего леса.
Солнце уже клонилось к горизонту, готовое вот-вот упасть за гряду далёких снежных гор, а раненый солдат всё ещё жил. Он был не менее упрям, чем сам Прохор. Такое же необузданное и бессмысленное желание жить, такая же несгибаемая воля. Невольно, Прохор бросил взгляд на культю, которой оканчивалась его левая рука. В тот день, когда он отправился за продовольствием в деревню, он потерял больше, чем просто несколько старых волчьих шкур. Пуля, попавшая в кисть, раздробила кость и единственным способом остановить начинавшуюся гангрену было избавиться от руки. Иронично, но именно потери мостят порой дорогу к победе. И именно эта потеря, протянув Прохору руку помощи, указала ему единственный в его положении способ выжить.
Опасаясь, что под покровом темноты вражеские солдаты попытаются спасти своего раненного товарища, расчётливый снайпер холоднокровно оборвал его земной путь, одновременно окончив его страдания. Пуля вошла где-то между нагрудными карманами гимнастёрки, заставив бойца дёрнутся в последний раз и навсегда замереть, расслабленно вытянувшись во весь рост.
Утро выдалось на редкость туманным, да и надоедливый дождь, наконец, утих. Всё это было как нельзя кстати для Прохора. Одев тулуп, собственноручно сшитый им из волчьих шкур, старик, скрипнув дверью землянки выбрался наружу. Он мог не опасаться далёкого стрелка на холме: в такой туман тот едва бы различил неприметную сгорбленную фигуру в залившей низину молочной дымке. Неспешно ковыляя, отшельник направился к каменной опушке, где накануне на его глазах разыгралась кровавая драма.
Молодой солдат лежал, неестественно подогнув под себя правую ногу и раскинув в стороны руки. На вид ему было не больше семнадцати. Неподалёку от него лежала мокрая от утренней росы винтовка. Прохор подобрал оружие, деловито проверив затвор, и по-хозяйски закинул её за плечо. Старик привык с благодарностью принимать всё, что дарил ему лес.
Внезапно, рука солдата легонько дёрнулась и он едва заметно приоткрыл глаза. Прохор застыл, в недоумении уставившись на неожиданно вернувшегося к жизни покойника. Молодой боец снова закрыл глаза и попробовал пошевелить ногой. Такого упрямства Прохор никак не ожидал. Старик сделал шаг вперёд и, присев на корточки перед юношей, принялся его разглядывать. Обрамлённые сеточкой морщинок, постоянно прищуренные и слезящиеся от старости глаза неподвижно застыли на искалеченном, сражавшимся за свою жизнь теле. Раны были страшными: любая из них могла стать смертельной сама по себе, но несмотря на это, солдат продолжал жить. Он снова открыл глаза и посмотрел на Прохора. Их взгляды встретились.
―Помогите, — едва слышно прохрипел он сквозь пузыри выливавшейся толчками изо рта крови.
— Пожалуйста… Прохор ничего не ответил и молча отвёл взгляд. У него было правило: он никогда не разговаривал со своей пищей.
Прошло уже не меньше трёх часов, но картина за окном не менялась. Всё тот же мерзкий моросящий дождь, все те же укрывшиеся за камнями солдаты в формах цвета осенней грязи и всё тот же упорно не желающий умирать боец посреди потемневшей от крови поляны. Он давным-давно должен был уже истечь кровью и, тихо соскользнув в спасительное забытье, умереть, как это делали сотни, если не тысячи таких же молодых как и он парней до него. Но по какой-то непонятной никому причине он продолжал жить. Он тихо постанывал, время от времени шевеля руками и ногами, словно напоминая товарищам, что он всё ещё здесь, что он не оставил, не бросил их посреди мокрого осеннего леса.
Солнце уже клонилось к горизонту, готовое вот-вот упасть за гряду далёких снежных гор, а раненый солдат всё ещё жил. Он был не менее упрям, чем сам Прохор. Такое же необузданное и бессмысленное желание жить, такая же несгибаемая воля. Невольно, Прохор бросил взгляд на культю, которой оканчивалась его левая рука. В тот день, когда он отправился за продовольствием в деревню, он потерял больше, чем просто несколько старых волчьих шкур. Пуля, попавшая в кисть, раздробила кость и единственным способом остановить начинавшуюся гангрену было избавиться от руки. Иронично, но именно потери мостят порой дорогу к победе. И именно эта потеря, протянув Прохору руку помощи, указала ему единственный в его положении способ выжить.
Опасаясь, что под покровом темноты вражеские солдаты попытаются спасти своего раненного товарища, расчётливый снайпер холоднокровно оборвал его земной путь, одновременно окончив его страдания. Пуля вошла где-то между нагрудными карманами гимнастёрки, заставив бойца дёрнутся в последний раз и навсегда замереть, расслабленно вытянувшись во весь рост.
Утро выдалось на редкость туманным, да и надоедливый дождь, наконец, утих. Всё это было как нельзя кстати для Прохора. Одев тулуп, собственноручно сшитый им из волчьих шкур, старик, скрипнув дверью землянки выбрался наружу. Он мог не опасаться далёкого стрелка на холме: в такой туман тот едва бы различил неприметную сгорбленную фигуру в залившей низину молочной дымке. Неспешно ковыляя, отшельник направился к каменной опушке, где накануне на его глазах разыгралась кровавая драма.
Молодой солдат лежал, неестественно подогнув под себя правую ногу и раскинув в стороны руки. На вид ему было не больше семнадцати. Неподалёку от него лежала мокрая от утренней росы винтовка. Прохор подобрал оружие, деловито проверив затвор, и по-хозяйски закинул её за плечо. Старик привык с благодарностью принимать всё, что дарил ему лес.
Внезапно, рука солдата легонько дёрнулась и он едва заметно приоткрыл глаза. Прохор застыл, в недоумении уставившись на неожиданно вернувшегося к жизни покойника. Молодой боец снова закрыл глаза и попробовал пошевелить ногой. Такого упрямства Прохор никак не ожидал. Старик сделал шаг вперёд и, присев на корточки перед юношей, принялся его разглядывать. Обрамлённые сеточкой морщинок, постоянно прищуренные и слезящиеся от старости глаза неподвижно застыли на искалеченном, сражавшимся за свою жизнь теле. Раны были страшными: любая из них могла стать смертельной сама по себе, но несмотря на это, солдат продолжал жить. Он снова открыл глаза и посмотрел на Прохора. Их взгляды встретились.
―Помогите, — едва слышно прохрипел он сквозь пузыри выливавшейся толчками изо рта крови.
— Пожалуйста… Прохор ничего не ответил и молча отвёл взгляд. У него было правило: он никогда не разговаривал со своей пищей.
Страница 3 из 3
