Беги, зверь, беги!

Истина проста — зверь живет, борясь и побеждая, наполняясь жизнью других. Выживает тот, чьи клыки острее, чьи лапы крепче, кто убивает вернее и быстрее. Я знаю, что такое добро — это сладкий дух только что убитого олененка, это игривый укус в плечо волчицы-подруги… Беги, волк, беги! Свобода! Вскачь несется по небу луна, задевая края застоявшихся облаков. Шумное дыхание крупного хищника, язык набекрень, уши торчком… Из-под ног брызнул сонный зайчишка — рывок, удар лапой… В пасть брызнула свежая кровь… Вот удача! Упоение и восторг.

Но первая радость соединения с истоками скоро затухает, спотыкается о свежие пни и лесные кладбища. Внутри рождается прозрение. Лес угрюмо молчит. Отворачивается. Вздыхает. Его не радует великий гон. Он болен. Он страдает от ядовитых укусов псов-падальщиков.

Лес полон тоски и ненависти.

— Смотри. Смотри… Его обступили и обложили со всех сторон. Он облысел и растерял ключи. Его жизнь держится, как последний лист на пересохшей ветке.

Приходит страх. Зверь останавливается и вздрагивает. Страх прячется на голых вырубках, вырастает из грязных пепелищ, протягивается лысыми змеями натоптанных троп. Смрад двуногих мародеров повсюду.

— Это же твоя земля… Это принадлежало тебе. На твою территорию пришел более сильный зверь. Он смеется над тобой. Он забирает твою силу.

— Ррррр… — Зверь? Это не зверь. Это племя трупоедов.

Из страха рождается ненависть. Ненависть питает ярость. Ярость выплескивается наружу и пенится исступлением.

Ненависть заставила меня забыть о великом гоне, перейти границу и бродить по ночам у лежбища псов. По утрам они видели следы волчьих лап у самой реки и пугались. На время забыли дорогу в мой лес. Но не все.

Она сама меня догнала возле пыльного куста репейника. Заступила дорогу. Сука гиены. Молодая, роскошная, только вошедшая в течку. Она здесь вожак и божество, родоначальница мусорных куч. Где-то там, у ее меток, пускают слюни разномастные самцы. Гиена ими питается, но так же ненавидит, как и я.

В племени псов ее наверняка называют ведьмой. Никогда ее раньше не встречал. Или помню издревна?

— Укушу.

— Лает игриво и в то же время хищно, цепко. Чувствует запах зверя, виляет всем телом, опутывает похотью. В глазах — колючая тоска и страх. У нее выработался рефлекс: возвышаться и давить чужаков-насекомых. Она знает, кто я, но все же примеряет на меня свои ловушки для тараканов. Не хочет пропустить. Предлагает выпить молока прямо у себя из сосков.

Она давно уже вместе со всем выводком питается телом моего отца. Ворует силу, предназначенную для меня. И сейчас боится быть разоблаченной.

— Вот кто тебя звал; — врет, показывая на детенышей гиены.

— Ты должен приносить им пищу и обучать собачьим повадкам.

Притворно плачет, блестя клыками, набрасывает петлю самодельной жалости. Но у гиены и волка несовместимая кровь; наши щенки будут ублюдками.

— Ты их убьешь?

Иди. Тебя я оставляю жить, потому что нас породила одна древность. Мы похожи в ненависти, но не похожи в радости.

Беги, зверь, беги… На закате дневная рыжая морда привела за собой целый выводок. Они пригнали на поляну железного жука, наполнили лес пустым криком и визгом. Пьют смрадный напиток безумства, едят еще живое тело моего отца… Смеются над умирающим.

Ночь застала их на месте преступления.

Началась охота. Нет, это не охота. Это — очищение. Первой — самку, метящую кусты. Укус в затылок, рывок. Брезгливо поморщился: до чего же мерзкий запах псины, сладковато-приторный вкус собачьей крови… Затем — детеныша, рвущего чужие цветы. Этот был готов закричать, увидев сквозь листву звериные глаза. Но не успел.

Быстро и удачно для охотника нашлась молодая парочка. Любой зверь, даже самый осторожный, глух и слеп во время случки… Подобрался, даже не особенно прячась. Удар клыками в загривок самца. Кровь из перекушенной шеи заливает лицо лежащей снизу сучки… Истошный визг: она попыталась освободиться из-под бьющегося в судорогах тела своего дружка, но не успела: мои зубы нашли ее горло.

Они так и остались, рядом; их кровь смешалась на земле.

На визг самочки от костра в темноту полезли двое взрослых псов. Ночью они слепые: ничего не видят без огня. Шумят, ломают ветки, зовут кого-то… Один из них наткнулся на убитую парочку; присел, нащупал рукою кровь. Закричал, как могут кричать только насмерть раненные звери… Второй перепугался, упал; сломя голову, на четвереньках стал убегать, но не к костру, а зачем-то в глубину леса.

Я в это время прикончил еще одну, ерзающую возле костра, нервно пускающую дым изо рта самку и ее детеныша.

С тем, который нашел трупы, пришлось повозиться: он успел добежать до огня и схватить топор, попытался отбиться, размахивая своей неуклюжей железкой. Но, сделав ложный выпад, уловив момент, когда он в очередной раз промахнулся, я прыгнул ему на грудь…