Последнее, что он впитал с душным воздухом бренного мира, было кислым от пота взволнованных людей, столпившихся вокруг него, шумным — от их тяжелого дыхания и стука каблуков по вощеному паркету, обидным… ибо показалось Павлу, что среди убийц мелькнуло лицо сына.
Добавить в моё избранное
7 мин, 49 сек 4886
«Константин! Сын мой! Что я вам плохого сделал?!» — слова эти так и не ожили — не было силы, необходимой для того, чтобы произнести их вслух. Проклятые! Они лишили его всего! Слов, воздуха, жизни!
— Дело сделано, господа! — Леонтий Беннингсен отпустил конец белевшего в полумраке шарфа.
Голова императора Павла I безвольно склонилась набок, укоризненно глядя на заговорщиков остекленевшими вытаращенными глазами.
— Слава Богу!
Многие тотчас перекрестились. Платон Зубов, опальный фаворит, чиркнул кресалом и поднес к лицу мертвеца зажженную свечу.
— Преставился… — … прими, Господи, его грешную душу! — прошептал непрестанно крестившийся граф Пален — он нервничал более остальных — ему выпал жребий сообщить о свершившемся Александру Павловичу… — Sic transit gloria mundi*, — сказал Павел Петрович, глядя на убийц. Теперь, когда «дело сделано», он мог без суеты и паники рассмотреть заговорщиков.
Советники, офицеры, опальные придворные — все, кого он подозревал, еженощно мучимый дурными предчувствиями. Подлые тати, прокравшиеся к нему в опочивальню! Убийцы!
Зубов дернул за опутавший горло шарф и Павел тотчас почувствовал, как перед его глазами закачалась комната и стоящие люди, освещенные неверным светом единственной зажженной свечи.
— Чу… — только и успел произнести бывший император, как шелковая волна захлестнула его лицо, и он испуганно прикрыл рот… Тело Павла Петровича стало будто бы невесомым и закачалось в волнах белесой реки, которая подхватила его и понесла в темноту, прочь от отнятой негодяями жизни.
Странное это было путешествие — Павла то несло водою, то возносило вверх, словно невидимая в кромешной тьме река на время отпускала его, доверив порывистой воле ветра, который, наигравшись, бросал бедолагу в звеневшей от беззвучия пустоте. Вот в такие мгновения, когда никакая стихия не касалась замершего от ужаса императора, тогда и возникало у Павла страшное чувство беспомощности — тысячи тысяч шелковых нитей сплелись, чтоб обернуть его руки и ноги, удержать поднятой голову — злодейский шарф опутал и пленил. Так и парил несчастный император, миг-другой, пока трепещущее сердце не было готово лопнуть от испытываемой тревоги… А потом вновь окунался в темную воду.
Течение было сильным, вода — соленой. Вначале Павел думал, что во рту солоно от слез, а потом, накрытый с головой сильной волной, нахлебался и распробовал — то вода… Соленая, с привкусом йода — морская.
Лишенный жизни, повергнутый во тьму, бывший при жизни императором, Павел знал, что мертв. Но мертв какою-то неправильною смертью. Где же горние врата? Рай? Ад? Где все то, во что он истово верил, еженощно протирая коленями молитвенный коврик?
Кругом его всегда была измена и пустота — эта тьма лишь продолжение тех страданий, коих вдосталь претерпел он при жизни. Даже звезды небесной, чтоб осветить путь и разделить с ним одиночество, не пожаловал Господь рабу своему… В мыслях, Павел все твердил и твердил Отходную, испрашивая у Всевышнего жалости и прощения. Усилившиеся волны шумели в ушах, вторя словам молитвы, как вдруг… Очередная волна с силой плеснулась обо что-то, и Павел расшиб нос о деревянную стену, пребольно царапнувшись лицом о преграду.
— Эй, за бортом! — донеслось до него сверху.
— Держи конец!
В воду рядом с Павлом что-то упало — неловкими пальцами он нащупал брошенную ему веревку.
— Держись крепче, а то и вовсе — обвяжись!
Невидимый во тьме благодетель вытащил из воды Павла Петровича и помог взобраться, перевалив обессилевшего мертвого императора через поручень.
Упав на палубу, Павел сильно расшибся, но роптать не стал, испугавшись сильной и огромной длани того, кто с легкостью втащил его на борт невидимого корабля.
Рядом раздались шаги, таинственный спаситель отошел от распростертого императора и остановился, зашумел, высекая кремнем огонь.
Появившаяся искра ослепила таращившегося в темноту Павла, он прикрыл глаза, а когда решился открыть их снова… В слабом свете раскуренной трубки узрел Павел Петрович лик страшный, знакомый — выкаченные глаза с прищуром, высокий лоб… — Государь Великий? Петр Алексеевич?!
— Узнал, тать гольштинский? А коль узнал, так пойдем! — гигант склонился над разнесчастным Павлом Петровичем, ухватил за мокрый ворот ночной рубахи, поставил на ноги и поволок куда-то.
Обмерший от страха Павел I не сопротивлялся такому лютому обращению. Петр Великий толкнул бессловесного и покорного правнука куда-то вперед и тот влетел головою в распахнувшуюся перед ним от удара невидимую дверь. Тьма раскололась зёвом освещенной свечами каюты. Споткнувшись о порог, Павел вновь очутился на полу.
— Ай-й!
Петр I вошел следом и с грохотом захлопнул за собою дверь.
— Ну, здравствуй, наследничек… Первый император тянул слова, будто раздумывая — крикнуть, али зашипеть…
— Дело сделано, господа! — Леонтий Беннингсен отпустил конец белевшего в полумраке шарфа.
Голова императора Павла I безвольно склонилась набок, укоризненно глядя на заговорщиков остекленевшими вытаращенными глазами.
— Слава Богу!
Многие тотчас перекрестились. Платон Зубов, опальный фаворит, чиркнул кресалом и поднес к лицу мертвеца зажженную свечу.
— Преставился… — … прими, Господи, его грешную душу! — прошептал непрестанно крестившийся граф Пален — он нервничал более остальных — ему выпал жребий сообщить о свершившемся Александру Павловичу… — Sic transit gloria mundi*, — сказал Павел Петрович, глядя на убийц. Теперь, когда «дело сделано», он мог без суеты и паники рассмотреть заговорщиков.
Советники, офицеры, опальные придворные — все, кого он подозревал, еженощно мучимый дурными предчувствиями. Подлые тати, прокравшиеся к нему в опочивальню! Убийцы!
Зубов дернул за опутавший горло шарф и Павел тотчас почувствовал, как перед его глазами закачалась комната и стоящие люди, освещенные неверным светом единственной зажженной свечи.
— Чу… — только и успел произнести бывший император, как шелковая волна захлестнула его лицо, и он испуганно прикрыл рот… Тело Павла Петровича стало будто бы невесомым и закачалось в волнах белесой реки, которая подхватила его и понесла в темноту, прочь от отнятой негодяями жизни.
Странное это было путешествие — Павла то несло водою, то возносило вверх, словно невидимая в кромешной тьме река на время отпускала его, доверив порывистой воле ветра, который, наигравшись, бросал бедолагу в звеневшей от беззвучия пустоте. Вот в такие мгновения, когда никакая стихия не касалась замершего от ужаса императора, тогда и возникало у Павла страшное чувство беспомощности — тысячи тысяч шелковых нитей сплелись, чтоб обернуть его руки и ноги, удержать поднятой голову — злодейский шарф опутал и пленил. Так и парил несчастный император, миг-другой, пока трепещущее сердце не было готово лопнуть от испытываемой тревоги… А потом вновь окунался в темную воду.
Течение было сильным, вода — соленой. Вначале Павел думал, что во рту солоно от слез, а потом, накрытый с головой сильной волной, нахлебался и распробовал — то вода… Соленая, с привкусом йода — морская.
Лишенный жизни, повергнутый во тьму, бывший при жизни императором, Павел знал, что мертв. Но мертв какою-то неправильною смертью. Где же горние врата? Рай? Ад? Где все то, во что он истово верил, еженощно протирая коленями молитвенный коврик?
Кругом его всегда была измена и пустота — эта тьма лишь продолжение тех страданий, коих вдосталь претерпел он при жизни. Даже звезды небесной, чтоб осветить путь и разделить с ним одиночество, не пожаловал Господь рабу своему… В мыслях, Павел все твердил и твердил Отходную, испрашивая у Всевышнего жалости и прощения. Усилившиеся волны шумели в ушах, вторя словам молитвы, как вдруг… Очередная волна с силой плеснулась обо что-то, и Павел расшиб нос о деревянную стену, пребольно царапнувшись лицом о преграду.
— Эй, за бортом! — донеслось до него сверху.
— Держи конец!
В воду рядом с Павлом что-то упало — неловкими пальцами он нащупал брошенную ему веревку.
— Держись крепче, а то и вовсе — обвяжись!
Невидимый во тьме благодетель вытащил из воды Павла Петровича и помог взобраться, перевалив обессилевшего мертвого императора через поручень.
Упав на палубу, Павел сильно расшибся, но роптать не стал, испугавшись сильной и огромной длани того, кто с легкостью втащил его на борт невидимого корабля.
Рядом раздались шаги, таинственный спаситель отошел от распростертого императора и остановился, зашумел, высекая кремнем огонь.
Появившаяся искра ослепила таращившегося в темноту Павла, он прикрыл глаза, а когда решился открыть их снова… В слабом свете раскуренной трубки узрел Павел Петрович лик страшный, знакомый — выкаченные глаза с прищуром, высокий лоб… — Государь Великий? Петр Алексеевич?!
— Узнал, тать гольштинский? А коль узнал, так пойдем! — гигант склонился над разнесчастным Павлом Петровичем, ухватил за мокрый ворот ночной рубахи, поставил на ноги и поволок куда-то.
Обмерший от страха Павел I не сопротивлялся такому лютому обращению. Петр Великий толкнул бессловесного и покорного правнука куда-то вперед и тот влетел головою в распахнувшуюся перед ним от удара невидимую дверь. Тьма раскололась зёвом освещенной свечами каюты. Споткнувшись о порог, Павел вновь очутился на полу.
— Ай-й!
Петр I вошел следом и с грохотом захлопнул за собою дверь.
— Ну, здравствуй, наследничек… Первый император тянул слова, будто раздумывая — крикнуть, али зашипеть…
Страница 1 из 3
