Последнее, что он впитал с душным воздухом бренного мира, было кислым от пота взволнованных людей, столпившихся вокруг него, шумным — от их тяжелого дыхания и стука каблуков по вощеному паркету, обидным… ибо показалось Павлу, что среди убийц мелькнуло лицо сына.
Добавить в моё избранное
7 мин, 49 сек 4887
Павлу была знакома такая манера — он сам частенько пугал так придворных.
И точно, в голосе Петра Великого послышался гром:
— Ты что с державой сотворил? Почто войско Донское в поход отправил?! Славы ратной возжелал?!
Павел Петрович, к стыду своему, по-бабьи зарыдал. Петр I в сердцах плюнул и заходил, заметался по каюте, стараясь удержать в себе бушующий гнев. Лицо первого императора Российского задергалось от нервного тика.
— У, идолы! Проворовали, обесчестили державу-то!
— Это не я-аа! — Павел закачался из стороны в сторону, размазывая по лицу слезы, — време-енщики!
— У-уу! — Петр замахнулся в гневе на правнука, но сдержал себя, не ударил.
— Изволь за дела свои, добрые ли, дурные, ответ держать!
Павел сжался весь и зарыдал пуще прежнего.
— Будет так: на каравелле сей назначаю тебя простым матросом! Что в те обязанности входит, то тебе Федор Апраксин растолкует. Я займусь твоим воспитанием! — Первый император вышел, хлопнув дверью.
Взошла луна, рассеяв своим серебристым светом казавшуюся бездонной тьму. К Павлу явился бледный ликом граф Апраксин. Федор Матвеевич стал наставлять Павла Петровича в морской премудрости.
Забыв чин и гонор, Павел повиновался — драил палубу, лазил по вантам, учился справляться с парусами. Тело его болело, а ладони он стер до крови, но терпел, терпел, не желая более стать причиной гнева грозного прадеда.
На каравелле были они втроем. Куда и зачем плыли, Павла первое время не интересовало — скользит себе корабль по бескрайней пучине, и скользит… Что ему, проклятому, станется? А вот науку морскую, ту в него Федор Матвеевич с кровью вколачивал. Только и поспевай увертываться.
Однако же, пообвыкнув, решился Павел на разговор с прадедом.
— Петр Алексеевич, ответь, куда путь наш? Зачем плывем?
Стоявший за штурвалом и куривший трубку Петр I блеснул на правнука хитро прищуренными глазами:
— Что любопытство разобрало?
Павел Петрович утвердительно кивнул.
— Америку идем открывать!
— Так она ж открыта давно!
Петр I вынул изо рта трубку, одарив Павла I блаженной улыбкой:
— То она там, — и махнул неопределенно рукой, — открыта. А здесь, в царстве мертвых, может о ней и не ведает никто. Посему, будет славным наш поход! Откроем Америку, присоединим эти земли к империи Российской, глядишь, и по-другому история устремится! Как думаешь, а?
— Что-то странное вы, Петр Алексеевич, придумали.
— Дерзишь?!
— Никак нет!
— Вот и ступай! По государственному думать — тебя еще учить и учить!
Сдержался Павел Петрович, ушел, обернувшись напоследок:
— А как же мы путь разведаем, ведь ни карт, ни компаса, ни звезд на небе нету?
— А сердце нам на что? Оно и подскажет.
Тьма сменялась лунными днями, океан был к путешественникам милостивым, ветер — попутным. Нелегкая матросская жизнь отвлекала Павла от черных мыслей — он стал забывать и предательство придворных, и ненависть к матери, и обиду на собственных сыновей, давших добро на его убийство. Не верилось погибшему императору, что заговорщики действовали на свой страх и риск, кто-то, Александр или Константин, был причастен к его гибели. Вот только кто? Один или оба разом? Но ветер и вода изгладили из памяти горькую обиду, теперь все, что случилось с ним прежде, казалось Павлу пустым.
Всю жизнь ему не хватало опоры, поддержки — он негодовал при одной мысли о рано умершем отце — думал, что в его лице лишился именно той любви и одобрения, что помогли бы лучше стать на ноги, уверенней чувствовать себя на престоле, раньше обрести ту власть, что положена была ему от рождения. Теперь, покинув мир живых, он обрел желанную опору — властный прадед заменил ему волю, принял на себя ответственность. Павлу Петровичу лишь оставалось повиноваться. Что он и делал с превеликим покорством. Раньше Павлуша подчинялся матери, потом страху перед державой, коей был призван повелевать, хотя в душе был идеальным исполнителем — рабом для более сильных духом. Так что, своим положением на корабле Павел Петрович был весьма доволен. У него даже пропало беспокойное чувство, что он по-прежнему висит в воздухе, удерживаемый лишь шелковыми путами. Его устроило, если бы их путешествие продолжалось вечно, но однажды, в свете народившейся луны, на горизонте заблистала серебряная туча.
— Земля! — Петр Алексеевич подбежал к борту и указал рукой на тучу.
— Прямо по курсу — земля!
Павел Петрович бросил все дела и поторопился к прадеду.
— Это точно земля? Похоже на тучу… — Эх! — Петр обнял правнука и в сердцах потрепал его по голове, — туча! Чучело ты сухопутное, Павлушка! Да это же она и есть — Америка!
— Почему это? Откуда вам, государь, знать?
Петр I вновь с силой сжал плечи Павла I:
— Потому, что ежели не так, то медный грош нам с тобою цена!
И точно, в голосе Петра Великого послышался гром:
— Ты что с державой сотворил? Почто войско Донское в поход отправил?! Славы ратной возжелал?!
Павел Петрович, к стыду своему, по-бабьи зарыдал. Петр I в сердцах плюнул и заходил, заметался по каюте, стараясь удержать в себе бушующий гнев. Лицо первого императора Российского задергалось от нервного тика.
— У, идолы! Проворовали, обесчестили державу-то!
— Это не я-аа! — Павел закачался из стороны в сторону, размазывая по лицу слезы, — време-енщики!
— У-уу! — Петр замахнулся в гневе на правнука, но сдержал себя, не ударил.
— Изволь за дела свои, добрые ли, дурные, ответ держать!
Павел сжался весь и зарыдал пуще прежнего.
— Будет так: на каравелле сей назначаю тебя простым матросом! Что в те обязанности входит, то тебе Федор Апраксин растолкует. Я займусь твоим воспитанием! — Первый император вышел, хлопнув дверью.
Взошла луна, рассеяв своим серебристым светом казавшуюся бездонной тьму. К Павлу явился бледный ликом граф Апраксин. Федор Матвеевич стал наставлять Павла Петровича в морской премудрости.
Забыв чин и гонор, Павел повиновался — драил палубу, лазил по вантам, учился справляться с парусами. Тело его болело, а ладони он стер до крови, но терпел, терпел, не желая более стать причиной гнева грозного прадеда.
На каравелле были они втроем. Куда и зачем плыли, Павла первое время не интересовало — скользит себе корабль по бескрайней пучине, и скользит… Что ему, проклятому, станется? А вот науку морскую, ту в него Федор Матвеевич с кровью вколачивал. Только и поспевай увертываться.
Однако же, пообвыкнув, решился Павел на разговор с прадедом.
— Петр Алексеевич, ответь, куда путь наш? Зачем плывем?
Стоявший за штурвалом и куривший трубку Петр I блеснул на правнука хитро прищуренными глазами:
— Что любопытство разобрало?
Павел Петрович утвердительно кивнул.
— Америку идем открывать!
— Так она ж открыта давно!
Петр I вынул изо рта трубку, одарив Павла I блаженной улыбкой:
— То она там, — и махнул неопределенно рукой, — открыта. А здесь, в царстве мертвых, может о ней и не ведает никто. Посему, будет славным наш поход! Откроем Америку, присоединим эти земли к империи Российской, глядишь, и по-другому история устремится! Как думаешь, а?
— Что-то странное вы, Петр Алексеевич, придумали.
— Дерзишь?!
— Никак нет!
— Вот и ступай! По государственному думать — тебя еще учить и учить!
Сдержался Павел Петрович, ушел, обернувшись напоследок:
— А как же мы путь разведаем, ведь ни карт, ни компаса, ни звезд на небе нету?
— А сердце нам на что? Оно и подскажет.
Тьма сменялась лунными днями, океан был к путешественникам милостивым, ветер — попутным. Нелегкая матросская жизнь отвлекала Павла от черных мыслей — он стал забывать и предательство придворных, и ненависть к матери, и обиду на собственных сыновей, давших добро на его убийство. Не верилось погибшему императору, что заговорщики действовали на свой страх и риск, кто-то, Александр или Константин, был причастен к его гибели. Вот только кто? Один или оба разом? Но ветер и вода изгладили из памяти горькую обиду, теперь все, что случилось с ним прежде, казалось Павлу пустым.
Всю жизнь ему не хватало опоры, поддержки — он негодовал при одной мысли о рано умершем отце — думал, что в его лице лишился именно той любви и одобрения, что помогли бы лучше стать на ноги, уверенней чувствовать себя на престоле, раньше обрести ту власть, что положена была ему от рождения. Теперь, покинув мир живых, он обрел желанную опору — властный прадед заменил ему волю, принял на себя ответственность. Павлу Петровичу лишь оставалось повиноваться. Что он и делал с превеликим покорством. Раньше Павлуша подчинялся матери, потом страху перед державой, коей был призван повелевать, хотя в душе был идеальным исполнителем — рабом для более сильных духом. Так что, своим положением на корабле Павел Петрович был весьма доволен. У него даже пропало беспокойное чувство, что он по-прежнему висит в воздухе, удерживаемый лишь шелковыми путами. Его устроило, если бы их путешествие продолжалось вечно, но однажды, в свете народившейся луны, на горизонте заблистала серебряная туча.
— Земля! — Петр Алексеевич подбежал к борту и указал рукой на тучу.
— Прямо по курсу — земля!
Павел Петрович бросил все дела и поторопился к прадеду.
— Это точно земля? Похоже на тучу… — Эх! — Петр обнял правнука и в сердцах потрепал его по голове, — туча! Чучело ты сухопутное, Павлушка! Да это же она и есть — Америка!
— Почему это? Откуда вам, государь, знать?
Петр I вновь с силой сжал плечи Павла I:
— Потому, что ежели не так, то медный грош нам с тобою цена!
Страница 2 из 3
