Была смерть. Она неслась вместе с Красной стрелой из Ленинграда, да-да, именно в то последнее десятилетие перед тем, как он вновь стал Санкт-Петербургом. Смерть летела, ожидая, когда один, едва тлеющий окурок выпившего и безмятежно заснувшего пассажира, не дососавшего сигарету, вцепится огненной искоркой в валявшуюся недочитанную газету. Та соприкасалась с дорожной сумкой, в которой протекла какая-то маслянистая жидкость. Она уже пропитала ткань, и уже слегка подлужило пол вагона.
Добавить в моё избранное
5 мин, 39 сек 13354
Смерть летела в жадном предвкушении обильной жатвы. И терпеливо ожидала, когда вспыхнет сумка, затем займется огнем боковина багажного сундука. Потянет дымом. Но мужчина не проснется, как и другой, рядом спящий, насыщенный парами спирта. Им уготована роль поленьев.
Через купе тихо беседовали две подруги, одной из которых суждено вырваться из огненного пламени почти невредимой, но с помутненным разумом от постигшего кошмара, доживать свою скорбную, искалеченную воспоминаниями жизнь. Другая, Виктория, а точнее Виктория Васильевна, директор школы в одном небольшом городке, по-детски радовалась поездке в северную столицу России. Незамужние, красивые, полные впечатлений об экскурсиях, веселых встречах с белолицыми ленинградцами, женщины перебирали эти лица, намеки на флирт, просьбы оставить адрес. 'Он у нас один, — смеялись подруги, — Советский Союз!'.
Везли покупки себе и родным, и коллегам по школе, обсуждали их, предвкушали радость, которую подарят друзьям. Нет ничего лучшего, чем летний отпуск с дальней дорогой и необыкновенными для далекого захолустья встречами. С изящными домами, магазинами, забитыми тем, чего нет в их родном городке, и чем можно похвастать, даже только увидев это на полных от товаров прилавках.
И эта милая беседа утомила подруг. Виктория и не заметила, как уснула. Перед тонкой гранью от бодрствоѓвания ко сну пронеслись каѓкие-то размытые видения. Мелькнуло родное лицо мамы в каком-то истошном крике, затем, почти привычный для засыпающей Виктории всплеск-судорога по всему телу: освобождение от накопленной за день энергии. Он был неуправляемым знаком ухода в мир грез и покоя. И не пугал, и не тревожил, а был естественным.
Последний сон перед вечным. Смерть уже неслась под контактными проводами и беспокоилась только об одном: лишь бы не запаниковали люди. Она косила на этой Земле тысячи людей в секунду. Она была активной участницей каждой жизни: пережимала клапана сердец, резала, давила, топила, полыхала огнем на кухнях и полях сражений, вела учет обреченных от радиации и восхваляла разум человеческий за изобретение все новых и новых способов уничтожения жизни.
Впрочем, погоня за поездами была ее одной из бесконечных игр. Транспорт — современное средство, высокопроизводительное дополнение к химерической косе. Красиво в воздухе взорвать самолет. Необычно, со скрежетом, загнать веселящийся теплоход под настилы длинного железнодорожного моста. Пустить искру в газопровод, тянущийся вдоль рельс… Пошло! Двое выпивших в случайной встрече в купе мужчин уже в беспамятстве задыхались и корчились, охваченные пламенем, суть которого — изымание занятого у природы кислорода и превращение его в черноту, мерзкую для взгляда человеческого — смесь сажи и несгоревшей ткани. Заскрежетали перегородки, уродливо изѓгибаясь, словно живые существа. Легко поддавшиеся огню двери, стянутые полосами легкого металла, выворачивались чуть ли не в полосы Мебиуса, становясь одноповерхностными. Купе полыхали и корчились, как и люди в них. Стекла с треском лопались и рассыпались, но образовавшиеся дыры почти уже никому не пригодились.
Резко осаженный состав, наконец-то, разбудил пассажиров других вагонов и в наступившей неожиданно тишине треск рвущего вагон пламени недолго перекрывался криками, стонами, призывами о помощи, молитвенными словами, точнее, их обрывками, которые уносились жаркими потоками воздуха с гарью ввысь. Смерть все-таки проявила милость: она как священник кадила удушливым дымом и сразу гасила сознание тех, кому было уготовано сгореть.
При резком торможении в лопнувшее пространство окна была выброшена в осветленное всполохами огня болото подруга Виктории. А ей самой от раны на боку уже не подняться. Мгновения — это та же вечность, но с обратным временным знаком. До этих ли философствований задыхающейся в дыму женщине? Но нет, она почувствовала страшный переход по оси времени, осмыслила его с отчаянным примирением, глаза закрылись не плотью век, а надавившей чернотой бескрайней пустоты. Что-то делалось с ее телом: оно растягивалось до уже безболезненных разрывов клетки от клетки, когда между ними раскаленным ножом, входил огонь; оно сжималось, когда эти клетки, носители жизни, спрессовывались, спаивались. Но была еще одна вспышка неимоверной боли: охваченные огнем волосы взорвали мозг, последнее пристанище мысли.
Виктория растворилась в пространстве, как те клубы дыма, идущие от горящих вагонов. Но они уносились, вклиниваясь фантомами в атомные решетки воздуха, в то время как дух живого существа сжался в плотный сгусток мысли, обретшей возможность видеть и чувствовать мир целиком. Это был и земной шар, освещенный наполовину и темный другим полушарием, и пустота Космоса, пронизанная лучами Солнца, словно спицами черный клубок шерсти. Было ни холодно, ни жарко, ни легко, ни тяжело, ни узко, ни тесно, ни долго, ни мгновенно. И виделся участок железной дороги с разорванной цепью вагонов и, словно резким приближением телеобъектива, черный силуэт куклы на покореженном полу вагона.
Через купе тихо беседовали две подруги, одной из которых суждено вырваться из огненного пламени почти невредимой, но с помутненным разумом от постигшего кошмара, доживать свою скорбную, искалеченную воспоминаниями жизнь. Другая, Виктория, а точнее Виктория Васильевна, директор школы в одном небольшом городке, по-детски радовалась поездке в северную столицу России. Незамужние, красивые, полные впечатлений об экскурсиях, веселых встречах с белолицыми ленинградцами, женщины перебирали эти лица, намеки на флирт, просьбы оставить адрес. 'Он у нас один, — смеялись подруги, — Советский Союз!'.
Везли покупки себе и родным, и коллегам по школе, обсуждали их, предвкушали радость, которую подарят друзьям. Нет ничего лучшего, чем летний отпуск с дальней дорогой и необыкновенными для далекого захолустья встречами. С изящными домами, магазинами, забитыми тем, чего нет в их родном городке, и чем можно похвастать, даже только увидев это на полных от товаров прилавках.
И эта милая беседа утомила подруг. Виктория и не заметила, как уснула. Перед тонкой гранью от бодрствоѓвания ко сну пронеслись каѓкие-то размытые видения. Мелькнуло родное лицо мамы в каком-то истошном крике, затем, почти привычный для засыпающей Виктории всплеск-судорога по всему телу: освобождение от накопленной за день энергии. Он был неуправляемым знаком ухода в мир грез и покоя. И не пугал, и не тревожил, а был естественным.
Последний сон перед вечным. Смерть уже неслась под контактными проводами и беспокоилась только об одном: лишь бы не запаниковали люди. Она косила на этой Земле тысячи людей в секунду. Она была активной участницей каждой жизни: пережимала клапана сердец, резала, давила, топила, полыхала огнем на кухнях и полях сражений, вела учет обреченных от радиации и восхваляла разум человеческий за изобретение все новых и новых способов уничтожения жизни.
Впрочем, погоня за поездами была ее одной из бесконечных игр. Транспорт — современное средство, высокопроизводительное дополнение к химерической косе. Красиво в воздухе взорвать самолет. Необычно, со скрежетом, загнать веселящийся теплоход под настилы длинного железнодорожного моста. Пустить искру в газопровод, тянущийся вдоль рельс… Пошло! Двое выпивших в случайной встрече в купе мужчин уже в беспамятстве задыхались и корчились, охваченные пламенем, суть которого — изымание занятого у природы кислорода и превращение его в черноту, мерзкую для взгляда человеческого — смесь сажи и несгоревшей ткани. Заскрежетали перегородки, уродливо изѓгибаясь, словно живые существа. Легко поддавшиеся огню двери, стянутые полосами легкого металла, выворачивались чуть ли не в полосы Мебиуса, становясь одноповерхностными. Купе полыхали и корчились, как и люди в них. Стекла с треском лопались и рассыпались, но образовавшиеся дыры почти уже никому не пригодились.
Резко осаженный состав, наконец-то, разбудил пассажиров других вагонов и в наступившей неожиданно тишине треск рвущего вагон пламени недолго перекрывался криками, стонами, призывами о помощи, молитвенными словами, точнее, их обрывками, которые уносились жаркими потоками воздуха с гарью ввысь. Смерть все-таки проявила милость: она как священник кадила удушливым дымом и сразу гасила сознание тех, кому было уготовано сгореть.
При резком торможении в лопнувшее пространство окна была выброшена в осветленное всполохами огня болото подруга Виктории. А ей самой от раны на боку уже не подняться. Мгновения — это та же вечность, но с обратным временным знаком. До этих ли философствований задыхающейся в дыму женщине? Но нет, она почувствовала страшный переход по оси времени, осмыслила его с отчаянным примирением, глаза закрылись не плотью век, а надавившей чернотой бескрайней пустоты. Что-то делалось с ее телом: оно растягивалось до уже безболезненных разрывов клетки от клетки, когда между ними раскаленным ножом, входил огонь; оно сжималось, когда эти клетки, носители жизни, спрессовывались, спаивались. Но была еще одна вспышка неимоверной боли: охваченные огнем волосы взорвали мозг, последнее пристанище мысли.
Виктория растворилась в пространстве, как те клубы дыма, идущие от горящих вагонов. Но они уносились, вклиниваясь фантомами в атомные решетки воздуха, в то время как дух живого существа сжался в плотный сгусток мысли, обретшей возможность видеть и чувствовать мир целиком. Это был и земной шар, освещенный наполовину и темный другим полушарием, и пустота Космоса, пронизанная лучами Солнца, словно спицами черный клубок шерсти. Было ни холодно, ни жарко, ни легко, ни тяжело, ни узко, ни тесно, ни долго, ни мгновенно. И виделся участок железной дороги с разорванной цепью вагонов и, словно резким приближением телеобъектива, черный силуэт куклы на покореженном полу вагона.
Страница 1 из 2
