Природа пахнула весной, и мы засобирались на охоту. На утку. В Сладкий Лиман…
Добавить в моё избранное
8 мин, 54 сек 8585
Я в тот момент ходил в молодоженах — женился в конце января — поэтому говорил лишь о моей Оленьке. Она у меня красавица — вылитая Натали Вуд из 'Больших гонок'! — тут в доказательство своих слов Евгений Модестович показал нам фотку. На ней среди трех белобрысых, нос пуговкой, мальцов с круглыми мордашками, один другого меньше, смущенно являла белозубую улыбку обалденная брюнетка. Не знаю кто такая Вуд, но вот на Катьку Зетаджонсову из 'Чикаго' она точно смахивала. И была, пожалуй, посимпотнее.
— Это Оленька и мои сыновья-погодки: Кирюша, Славик и Матвей… Так вот, как увидел Олег — да, этого аборигена Олегом звали — Олину фотографию, не эту, конечно, другую — она там и помоложе и с косой еще — так прямо взвился: вот, кричит, везет же городским, а ему сплошные конопатые толстухи, да и тех не богато! Я его кое-как стакашком лимонницы вернул к спокойствию и перевел тему. Об охоте поговорили. Изюбров он за трофей не считал — штук сто на своем двадцатипятилетнем веку настрелял; медведя уважал; рыси и тигра боялся — тигр большой дюже, а от рыси — закатал рукав и показал шрамы — воспоминания поганые. А я ему про уток, про зайцев… Олег стал смеяться, тогда я выложил козыря — волка. Он в ответ: про полутораметрового в холке кабана. Я обиделся. Самогон подходил к концу, языки слегка заплетались, но кто, скажите, ему позволил так издеваться над столичным-то жителем? Тогда я рассказал о трех львах убитых мною на сафари: двух с карабина, а третьего армейским тесаком в рукопашной. А в доказательство снял рубашку и продемонстрировал следы автомобильной аварии.
Рыжий заподозрил неправду, но ход был его, и он в мельчайших подробностях стал лепить мне ахинею о двух йети, подстреленных им в Гималаях. Гордость москвича не давала мне возможности прервать этот балаган, оставив за ним последнее слово. И я поведал о заваленном мною копьем в джунглях Конго трицератопсе. Я думал, что незнакомое название прекратит наш бессмысленный диалог, но Олег оказался более начитанным, чем мне казалось. Он еще два тоста пытал меня на счет внешнего вида ископаемого завра, о его расцветке и повадках. Но я не лыком прострочен! Чем отличается трицератопс от стегозавра знал получше. И тогда… Евгений Михайлович, вспомнив что-то неприятное, почесал в своих обильных кудрях на лбу, а мы, воспользовавшись паузой, все хором посетили… Рассказчик в нетерпении дожидался нашего возвращения. Обильный алкоголь туманил нам мозги, но отвязаться от мужика было сложно, и мы решили дослушать концовку.
— И тогда Олег решил меня убить. В смысле — пошел с козырного туза: он налил в котелок до краев воды и спросил, не верю ли я в чудеса? Как может верить в чудеса человек только что убивший вымершего ящера? Никак не может! И тогда он заявил, что у него есть волшебная ложка… Рыжий извлек из котомки обычную деревянную ложку, разве что древнюю, явно не пригодную к употреблению по назначению: трещина светилась насквозь. Затем он зачерпнул воды из котелка и торжественно поднял черпалку перед собой… Капнуло. Не удивительно: что выльется из дырявой ложки? И тут он как заорет: 'Не туда смотришь, дура! В котелок смотри!' Жестянка была наполовину пуста… Я протер глаза: воды не прибавилось. Чушь какая-то, подумал я, не нужно было самогонку допивать! Но выдавил из себя: 'Ну и что?' — 'Как, ну и что? Куда вода подевалась?' — 'А хрен ее знает, выпил, небось, пока я моргал!' — 'Выпил, говоришь? А теперь что?' — он опустил ложку обратно… Котелок снова был полон. У меня мурашки забегали по телу. Шустрые такие и обильные. Сглотнул. Это было поражение. Круче чем под Аустерлицем. И тут я вспомнил!
Я достал и положил на стол свой джоккер! Все двадцать четыре сантиметра! Ну, скажем не все — и выпито было не мало, и собеседник не тот, что мог бы помочь проявить себя во всей красе. Да и тема разговора не способствовала.
Но! Это была победа! Полная! Сталинград! Финал Парижского Кубка Европы в шестидесятом! Выход Леонова в космос!
Олег уныло присел и захныкал. Я слегка поторжествовал, затем похлопал его по плечу: мол, не расстраивайся ты так. И тут он вскочил: 'Ты своего трицератопса будешь помнить всю жизнь!' — и быстро, каждый раз усиливая удар, стукнул меня ложкой по лбу. Я вырубился… Утро было страшное. Голова раскалывалась от невозможной боли, опохмелиться нечем, запить таблетки тоже — воды в домике не осталось, наступить на распухшую ногу не мог… Олега тоже не оказалось. Все вещи, за исключением фотографии Оленьки на месте. Разве что паспорт мой валялся под столом, да банка тушенки исчезла… Как Рыжий смог уйти после такого коктейля — не представляю… На закате мне удалось добраться до ручья. К утру обратно. Тут меня и нашли под вечер коллеги. Дорогу в Москву помню смутно, а ведь неделя к тому времени прошла: пришлось полежать в госпитале в Хабаровске на счет жуткой идиосинкразии.
— Это Оленька и мои сыновья-погодки: Кирюша, Славик и Матвей… Так вот, как увидел Олег — да, этого аборигена Олегом звали — Олину фотографию, не эту, конечно, другую — она там и помоложе и с косой еще — так прямо взвился: вот, кричит, везет же городским, а ему сплошные конопатые толстухи, да и тех не богато! Я его кое-как стакашком лимонницы вернул к спокойствию и перевел тему. Об охоте поговорили. Изюбров он за трофей не считал — штук сто на своем двадцатипятилетнем веку настрелял; медведя уважал; рыси и тигра боялся — тигр большой дюже, а от рыси — закатал рукав и показал шрамы — воспоминания поганые. А я ему про уток, про зайцев… Олег стал смеяться, тогда я выложил козыря — волка. Он в ответ: про полутораметрового в холке кабана. Я обиделся. Самогон подходил к концу, языки слегка заплетались, но кто, скажите, ему позволил так издеваться над столичным-то жителем? Тогда я рассказал о трех львах убитых мною на сафари: двух с карабина, а третьего армейским тесаком в рукопашной. А в доказательство снял рубашку и продемонстрировал следы автомобильной аварии.
Рыжий заподозрил неправду, но ход был его, и он в мельчайших подробностях стал лепить мне ахинею о двух йети, подстреленных им в Гималаях. Гордость москвича не давала мне возможности прервать этот балаган, оставив за ним последнее слово. И я поведал о заваленном мною копьем в джунглях Конго трицератопсе. Я думал, что незнакомое название прекратит наш бессмысленный диалог, но Олег оказался более начитанным, чем мне казалось. Он еще два тоста пытал меня на счет внешнего вида ископаемого завра, о его расцветке и повадках. Но я не лыком прострочен! Чем отличается трицератопс от стегозавра знал получше. И тогда… Евгений Михайлович, вспомнив что-то неприятное, почесал в своих обильных кудрях на лбу, а мы, воспользовавшись паузой, все хором посетили… Рассказчик в нетерпении дожидался нашего возвращения. Обильный алкоголь туманил нам мозги, но отвязаться от мужика было сложно, и мы решили дослушать концовку.
— И тогда Олег решил меня убить. В смысле — пошел с козырного туза: он налил в котелок до краев воды и спросил, не верю ли я в чудеса? Как может верить в чудеса человек только что убивший вымершего ящера? Никак не может! И тогда он заявил, что у него есть волшебная ложка… Рыжий извлек из котомки обычную деревянную ложку, разве что древнюю, явно не пригодную к употреблению по назначению: трещина светилась насквозь. Затем он зачерпнул воды из котелка и торжественно поднял черпалку перед собой… Капнуло. Не удивительно: что выльется из дырявой ложки? И тут он как заорет: 'Не туда смотришь, дура! В котелок смотри!' Жестянка была наполовину пуста… Я протер глаза: воды не прибавилось. Чушь какая-то, подумал я, не нужно было самогонку допивать! Но выдавил из себя: 'Ну и что?' — 'Как, ну и что? Куда вода подевалась?' — 'А хрен ее знает, выпил, небось, пока я моргал!' — 'Выпил, говоришь? А теперь что?' — он опустил ложку обратно… Котелок снова был полон. У меня мурашки забегали по телу. Шустрые такие и обильные. Сглотнул. Это было поражение. Круче чем под Аустерлицем. И тут я вспомнил!
Я достал и положил на стол свой джоккер! Все двадцать четыре сантиметра! Ну, скажем не все — и выпито было не мало, и собеседник не тот, что мог бы помочь проявить себя во всей красе. Да и тема разговора не способствовала.
Но! Это была победа! Полная! Сталинград! Финал Парижского Кубка Европы в шестидесятом! Выход Леонова в космос!
Олег уныло присел и захныкал. Я слегка поторжествовал, затем похлопал его по плечу: мол, не расстраивайся ты так. И тут он вскочил: 'Ты своего трицератопса будешь помнить всю жизнь!' — и быстро, каждый раз усиливая удар, стукнул меня ложкой по лбу. Я вырубился… Утро было страшное. Голова раскалывалась от невозможной боли, опохмелиться нечем, запить таблетки тоже — воды в домике не осталось, наступить на распухшую ногу не мог… Олега тоже не оказалось. Все вещи, за исключением фотографии Оленьки на месте. Разве что паспорт мой валялся под столом, да банка тушенки исчезла… Как Рыжий смог уйти после такого коктейля — не представляю… На закате мне удалось добраться до ручья. К утру обратно. Тут меня и нашли под вечер коллеги. Дорогу в Москву помню смутно, а ведь неделя к тому времени прошла: пришлось полежать в госпитале в Хабаровске на счет жуткой идиосинкразии.
Страница 2 из 3
