Звук неумолимо приникал сквозь сон, противно дергая за тонкие ниточки нервов. Поморщившись Сора открыла глаза и уставилась в грязный потолок фургона.
Добавить в моё избранное
9 мин, 41 сек 9559
Скрип-скрап-скрип — скрап Хотелось зарыться с головой в одеяло и спать, но что-то не давало. Голод. Неестественный, скрытый где-то в самой глубине души, голод крохотными коготочками рвал разум. Девушка, укутавшись в одеяло, встала и подошла к окну. Поздний вечер утопил придорожный пейзаж в багрово пряной крови сумерек.
На границе ночи яркой россыпью разноцветных звезд показались огни города. Нежно алые губы мгновенно припухли, острые клычки проткнули плоть, наполняя рот кровью. Этот обман, однако, не принес желанного облегчения, тонкая струйка скользнула по шее, что бы пропасть в складках ткани.
Сора закричала: громко, надрывно, неистово-так, как могут кричать только обманутые маленькие дети, ну и безумцы, чей разум сравним с детским.
Скрип колес прекратился, двери фургона распахнулись, впуская темную мужскую фигуру. Крепкие руки сжали тонкое тело толи укачивая, толи успокаивая. Крик перешел в неясный всхлип и светлая головка доверчиво уткнулась в холодное плечо.
— ну всё, маленькая, все… потерпи еще немного. Ну совсем капельку… пей.
Мужчина приподнял неестественно спокойное лицо девушки и прижал к ее губам горлышко походной фляжки. Тягучее пряное вино с примесью бычьей крови скользило вниз, заставляя захлебываясь глотать, еще на немного отдаляя Голод, обманывая безумие, почти горящее в полупрозрачных глазах болотной ведьмы.
— Спасибо, мессир, — девушка отвела руку и отвернулась, — я видела кровь и страсть, видела боль и наслаждение. Охота будет долгой и сладкой, мой господин. А пока, прошу меня простить, я хочу спать… безумие утомило меня.
Дверь протестующее хлопнула, отрезая голоса и запахи ночи от опустившейся на кровать женской фигуры.
Скрип-скрап-скрип — скрап Привычно заскрипели колеса. Сора закрыла глаза, проваливаясь в глубокий сон, где как и всегда были только трое: глупышка Сора, Голод и такое сладкое Безумие… Пестрый город, раскинувшийся на центральной площади, шумел на десятки различных голосов: заливисто звенел буден ярко-рыжей танцовщицы, а маленькие бронзовые колокольчики на ее лодыжках так заливисто подтренькивали на взмахе точеных ножек; визгливо вздрагивала старенькая скрипка в руках в широких ладонях ладного господина, затянутого в золотой кушак поверх белой рубашки с алой вышивкой по краю воротничка, взвизгивалала и рассыпалась ворохом чудесных мелодий, так и манящих в дорогу; тяжело пыхтели близнеца атлеты, обмениваясь пудовыми гирями, которые брякали и звенели, когда их роняли на каменную кладку мостовой. Множество привычных и не очень звуков наполняли цирковой балаган, когда дверь маленького серого фургончика скрипнула и тихо отворилась. Сора, одетая в многослойное платье, сочетающее в себе все оттенки красного от вино-бардового до почти бело-розового, аккуратно вступила на заполненную звуками площадь.
Безмятежный взгляд скользнул по давно знакомым лицам, некоторые из которых передергивались в гримасе не то ужаса, не то презрения. Тонкие каблучки неспешно понесли хозяйку к уже раскинувшемуся на углу улицы шатру гадалки. Прямо перед ним, словно вызов или предостережения стояла старенькая кирха. Девушка вежливо кивнув застывшему на крыльце молодому пастырю, скользнула в полумрак шатра.
Здесь все было привычно знакомо: чадили тонкие свечи, тяжелый бархат укрывал неуклюжий трехногий стол, четвертой ножкой которому служила забытая какой-то собакой берцовая кость.
Юная девушка, раскладывающая на столе карты, мешочки с костями и прочую магическую чепуху, вздрогнула и опасливо втянула шею.
— Не сутулься, — Сора расправив видимые только ей складки платья, уселась на старое кресло во главе стола, — и принеси мне воды.
Служанка, как ей казалось счастливо избежавшая внимания госпожи, испуганной мышью метнулась к раскрытому пологу шатра. Только это судорожное движение заставило вспыхнуть алым безумием глаза гадалки. Дикой кошкой женщина метнулась вперед, чтоб прильнуть к испуганного трепещущей жилке.
— Сора, — гневный окрик на мгновение отвлек хищницу, позволяя добыче счастливо ускользнуть из почти захлопнувшийся ловушки, — Сора, маленькая моя Сора. Все такая же дикая и нетерпеливая.
В проему шатра, заслоняя только начавшийся день, возникла мужская фигура. Не снимая тонких лаковых перчаток барон провел по чуть прикушенным алым губам, заставляя спрятать тонкие иглы крыков.
— еще не время, моя дорогая. Еще не время. А сейчас. Погадай мне.
Безумный блеск глаз снова сменился тихой безмятежностью. Ухоженные руки одна из одной, бездумно выкладывали карты на поверхность стола. Повещенный, шут, смерть… три безумные карты. ( повешенный-жертва, шут — безумие, смерть — перемены, конец чего-то) Обещание чье-то боли и страха. Хорошие карты для темной игры… Вечерняя тьма вползала в город неспешно. Вот окрасились багряным заревом купола церкви и ратуши.
На границе ночи яркой россыпью разноцветных звезд показались огни города. Нежно алые губы мгновенно припухли, острые клычки проткнули плоть, наполняя рот кровью. Этот обман, однако, не принес желанного облегчения, тонкая струйка скользнула по шее, что бы пропасть в складках ткани.
Сора закричала: громко, надрывно, неистово-так, как могут кричать только обманутые маленькие дети, ну и безумцы, чей разум сравним с детским.
Скрип колес прекратился, двери фургона распахнулись, впуская темную мужскую фигуру. Крепкие руки сжали тонкое тело толи укачивая, толи успокаивая. Крик перешел в неясный всхлип и светлая головка доверчиво уткнулась в холодное плечо.
— ну всё, маленькая, все… потерпи еще немного. Ну совсем капельку… пей.
Мужчина приподнял неестественно спокойное лицо девушки и прижал к ее губам горлышко походной фляжки. Тягучее пряное вино с примесью бычьей крови скользило вниз, заставляя захлебываясь глотать, еще на немного отдаляя Голод, обманывая безумие, почти горящее в полупрозрачных глазах болотной ведьмы.
— Спасибо, мессир, — девушка отвела руку и отвернулась, — я видела кровь и страсть, видела боль и наслаждение. Охота будет долгой и сладкой, мой господин. А пока, прошу меня простить, я хочу спать… безумие утомило меня.
Дверь протестующее хлопнула, отрезая голоса и запахи ночи от опустившейся на кровать женской фигуры.
Скрип-скрап-скрип — скрап Привычно заскрипели колеса. Сора закрыла глаза, проваливаясь в глубокий сон, где как и всегда были только трое: глупышка Сора, Голод и такое сладкое Безумие… Пестрый город, раскинувшийся на центральной площади, шумел на десятки различных голосов: заливисто звенел буден ярко-рыжей танцовщицы, а маленькие бронзовые колокольчики на ее лодыжках так заливисто подтренькивали на взмахе точеных ножек; визгливо вздрагивала старенькая скрипка в руках в широких ладонях ладного господина, затянутого в золотой кушак поверх белой рубашки с алой вышивкой по краю воротничка, взвизгивалала и рассыпалась ворохом чудесных мелодий, так и манящих в дорогу; тяжело пыхтели близнеца атлеты, обмениваясь пудовыми гирями, которые брякали и звенели, когда их роняли на каменную кладку мостовой. Множество привычных и не очень звуков наполняли цирковой балаган, когда дверь маленького серого фургончика скрипнула и тихо отворилась. Сора, одетая в многослойное платье, сочетающее в себе все оттенки красного от вино-бардового до почти бело-розового, аккуратно вступила на заполненную звуками площадь.
Безмятежный взгляд скользнул по давно знакомым лицам, некоторые из которых передергивались в гримасе не то ужаса, не то презрения. Тонкие каблучки неспешно понесли хозяйку к уже раскинувшемуся на углу улицы шатру гадалки. Прямо перед ним, словно вызов или предостережения стояла старенькая кирха. Девушка вежливо кивнув застывшему на крыльце молодому пастырю, скользнула в полумрак шатра.
Здесь все было привычно знакомо: чадили тонкие свечи, тяжелый бархат укрывал неуклюжий трехногий стол, четвертой ножкой которому служила забытая какой-то собакой берцовая кость.
Юная девушка, раскладывающая на столе карты, мешочки с костями и прочую магическую чепуху, вздрогнула и опасливо втянула шею.
— Не сутулься, — Сора расправив видимые только ей складки платья, уселась на старое кресло во главе стола, — и принеси мне воды.
Служанка, как ей казалось счастливо избежавшая внимания госпожи, испуганной мышью метнулась к раскрытому пологу шатра. Только это судорожное движение заставило вспыхнуть алым безумием глаза гадалки. Дикой кошкой женщина метнулась вперед, чтоб прильнуть к испуганного трепещущей жилке.
— Сора, — гневный окрик на мгновение отвлек хищницу, позволяя добыче счастливо ускользнуть из почти захлопнувшийся ловушки, — Сора, маленькая моя Сора. Все такая же дикая и нетерпеливая.
В проему шатра, заслоняя только начавшийся день, возникла мужская фигура. Не снимая тонких лаковых перчаток барон провел по чуть прикушенным алым губам, заставляя спрятать тонкие иглы крыков.
— еще не время, моя дорогая. Еще не время. А сейчас. Погадай мне.
Безумный блеск глаз снова сменился тихой безмятежностью. Ухоженные руки одна из одной, бездумно выкладывали карты на поверхность стола. Повещенный, шут, смерть… три безумные карты. ( повешенный-жертва, шут — безумие, смерть — перемены, конец чего-то) Обещание чье-то боли и страха. Хорошие карты для темной игры… Вечерняя тьма вползала в город неспешно. Вот окрасились багряным заревом купола церкви и ратуши.
Страница 1 из 3
