Чёрная собака

Иванов тронул его за руку.

— Ты болен, брат. Нет никакой собаки. Чем деньги пропивать, пойди лучше к хорошему доктору и потрать их на лечение. Я знаю одного по душевным болезням, хочешь, отведу тебя? Итальянский доктор, Чезаре его зовут, фамилию забыл… Муравин медленно покачал головой.

— Спасибо, Василий. Не помогут мне доктора. Думаешь, у меня галлюцинации? — он сардонически усмехнулся.

— Галлюцинации грязных следов на ковре не оставляют, — добавил он таким обречённым голосом, что Иванов вмиг протрезвел.

— Ну ничего, нового моего жилища она покамест не нашла, — сказал Муравин чуть тише.

Они посидели немного молча, потягивая пиво.

— Куда-т, паршивая! — закричал вдруг хозяин «Чеснока» возле дверей.

— Господа хорошие, кто с собакой пришёл? Заберите её прочь!

Услышав слово «собака», Муравин разинул рот и, должно быть, побелел как полотно, но при керосиновых лампах того было не разглядеть. И он, и Иванов так и вперились глазами в дверь прихожей.

В кабак с визгом вбежала пёстрая шавка, а за ней с веником гнался хозяин. Муравин перевёл дух и утёр пот со лба: собака была не та. Гости «Чеснока» дружно захохотали при виде хозяина, гоняющегося за шавкой.

Бедный толстяк не поспевал за увёртливой собачонкой, и его нелепые движения доставляли завсегдатаям истинную радость. Выгнав-таки наконец шавку, хозяин погрозил кому-то кулаком, ругнулся и скрылся на кухне.

— Посидели, и хватит, — сурово сказал Муравин, вставая.

— Пора по домам.

Он был единственный, кому происшествие не показалось смешным.

— Твоя правда, — согласился Иванов.

Муравин расплатился с кривой задастой девкой, с неким сожалением на лице ущипнув её на прощанье, отчего девка взвизгнула, и друзья покинули кабак.

— Ты ко мне заходи на чай, — пригласил Муравин.

— Знаешь, где я теперь обитаю? — и он назвал адрес.

— Зайду, — пообещал Иванов, наскоро записывая адрес карандашом на обрывке счёта.

На улице было совсем уж темно. Через четверть часа Иванов был дома.

— Во набрались-то, — проворчала хозяйка, костлявая старуха лет тридцати шести, укутанная поверх платья в шерстяной платок по причине ревматизма.

— Не угодно ли супчику откушать?

Иванов буркнул в ответ нечто невразумительное, прошёл к себе и, не разуваясь, повалился на койку. Секунду спустя он уже храпел.

Так завершился этот странный день.

Время шло, и Иванов уже позабыл о разговоре с приятелем — повседневность, как водится, взяла верх.

Иванов собирался на урок: его дожидался сопливый паршивец Николенька, который учиться не учился, а только и делал, что ковырял в носу да плевал бумагой.

— Марьяна Платоновна! Галстух-то погладили? — громко спросил Иванов, с неудовольствием разглядывая в осколке зеркала свою хмурую физиономию.

— Галстух, — сварливо отозвалась хозяйка.

— За квартиру, почитай, две недели неплочено, а оне — галстух! Вам бы не галстухи носить, а тюки разгружать.

«Фу, какая вредная баба», — подумал Иванов и завязал неглаженый галстух, а вслух сказал:

— А что, Марьяна Платоновна, в газете пишут ли чего о вчерашнем происшествии на площади?

— Мы люди тёмные, газет не читаем, — с обидой поджав губы, процедила хозяйка и грохнула кастрюли об пол.

— Про площадь-то вы хорошо помните. А вот что за квартиру неплочено, это у вас, видать, из памяти выскочило.

— Эк заладила, — буркнул себе под нос Иванов и вышел из комнат. Вослед ему донеслось ворчанье хозяйки.

Сопливый Николенька в тот день занимался особенно плохо, а безобразничал более, чем обычно. Студент Иванов под конец уроков доведён был до крайнего состояния.

— Ваше поведение меня весьма удручает, — сказал Иванов своему ученику.

— Не выучившись в молодости, на что растратите вы зрелые годы?

Николенька не ответил: он лизал край стола.

— Засим я вас покидаю, прощайте, — откланялся Иванов и вышел из классов в гостиную, где имел непродолжительный, но тяжкий разговор с родителями Николеньки.

— Вы чрезмерно строги с ребёнком, — сказала маменька, нацелив на студента пенсне.

— Если так пойдёт дальше, вы знаете, чем это может вам грозить.

— А ежели вам невдомёк, то я поясню, — добавил папенька, — что вам это может грозить увольнением.

Иванов, скрипя от злости зубами, склонил голову и признал свою неправоту. Из классов послышался злорадный хохот Николеньки.

Сгущались сумерки. В расстроенных чувствах студент Иванов шагал по улице, быстрой ходьбой надеясь развеять дурное настроение. «Будь неладен этот мальчишка, — думал Иванов, — а также всё его семейство». Иванов не заметил, как ноги сами принесли его на центральную площадь города.

— Дядя, дай алтын! — прицепился к Иванову городской попрошайка.