Светлана, простая москвичка. Вот так чудеса! Честно — глазам своим не поверила, взяв в руки новый шведский каталог. На его обложке красовалась…
Добавить в моё избранное
9 мин, 24 сек 18805
Уверенная, целеустремлённая, элегантная. Уже без мужа притопала, собственными ногами. Ресницами беспомощно не хлопала, взгляд не отводила, подбородком не дрожала. Спрашиваю: что ж вы не предохраняетесь, уважаемая? А она мне: не учите меня жить, доктор, делайте свое дело.
Вводим кюретку, отслаиваем — передняя стенка, правая, задняя, левая… Мое дело… Нашла себе киллера… Вот стерва! Да, я делаю свое дело. И никто не спрашивает меня: доктор, нравится ли вам это? А если бы кто спросил, сразу отправился бы по известному адресу. Потому что я врач. Мое дело — лечить и помогать появляться на свет, а приходится рвать на куски живое. У меня дома трое пострелов, цену жизни знаю. С женой раз и навсегда решили — в нашей семье никаких абортов. Да моя и не пошла бы… Сама врач-педиатр… Жаль, нам запрещено показывать пациенткам оторванные ручки и ножки их детей. Как же — психическая травма! А у нас гуманизьм, блин… Вот и давишь природную брезгливость, закрываешься спасительным цинизмом — такая работа, куда денешься? И надеешься только, что на этот раз обойдется без кровотечений с несвертываемостью, эмболий, перфораций, разрывов, осложнений при анестезии и резус-сенсибилизаций. Берешь на свою шкуру сумасшедшие риски. А спрашивается, чего ради? Ради спасения жизни? Черта с два! Ради чьего-то эгоизма и глупости.
Заканчиваем… Анестезиолог «включает» пациентку. Бледная, как водится, но ничего — жить будет.«Спасибо», — бормочет, заплетаясь языком. Да чего там, кушайте на здоровье. Твари.
Татьяна, лицо с обложки The show must go on!* Встречай меня, Милан! Я впечатаю свои следы в твои мостовые! Я — победительница!
«В чем секрет вашей головокружительной карьеры?» — «В умении перешагнуть через проблему». Формула для публики.
В приватной беседе отвечу: «В умении перешагнуть через себя».
Мысленно добавлю: «И через всех вас».
Что — жестоко? Так и мир жесток. Или ты его, или он тебя — выбирай. Мой муж знал это, царствие ему… Сильный мужик был. «Один раз живем», — его неизменный девиз. Ставил цель и шел к ней, ни на что не глядя. И меня учил тому же, да я не слушала. Дурой была. Господи, какой же я была дурой, аж противно сейчас! И сама не жила, и на Толике гирями висла. Вспоминаю одну сцену — незадолго до его гибели — и зубы сводит от стыда за себя.
Вот: распахивается дверь и входит он; дождевая капля на лице, как слеза. Сразу, толчком, чувство — что-то не так. Вижу, у него неприятности. Но не спрашиваю, не даю ему сказать, меня несет на поднятых парусах: новость! будет ребенок! Думала, подхватит меня на руки: «Любимая, как я счастлив!» Тьфу… Кадр из дешевой мелодрамы… Он поморщился. Стал говорить о какой-то ничтожной сделке, о ликвидации фирмы, о кризисе, безработице, и«вообще, нечего нищету плодить». Слова дробили воздух, отстукивали камнепадом; меня сшибло в пропасть. Ляпнула невыносимо патетически: «Ты хочешь совершить жертвоприношение, чтобы задобрить своих идолов!» Конечно, Толик взвился тогда до потолка. Ему впервые в жизни нужна была моя поддержка в трудную минуту, а я все ны-ыла, ны-ыла, ны-ыла… На аборт волок почти за шкирку. Я не соглашалась, но подчинялась. И только потом поняла: это было правильно! Ну, вот что бы я сейчас делала с ребенком на руках, а? По соседям побиралась и подъезды мыла бы? Да еще, как соседка Светка, расплылась бы после родов и деградировала — какашки, диатез, диатез, какашки. Чадо спит — всем ходить на цыпочках! Зуб прорезался — всем дружно умиляться и сюсюкать! Вот на это променять мою теперешнюю жизнь? Нет, все-таки умный мужик был Толик. Если бы тот автобус не отправил его в бессрочный нокаут… Впрочем, и это к лучшему, как выяснилось. Все и всегда к лучшему. Останься Толик в живых — быть мне вечной дурой и видеть Милан только по телевизору. Не сделай я первый аборт — видела бы Милан лишь по телевизору. Не сделай второй… В общем, вы поняли.
Уметь перешагнуть — вот главное. Один раз живем.
Анатолий, обыкновенный призрак Ха. Ха. Ха. Один раз живем — угу. Быть тебе вечной дурой, Татка, хоть со мной, хоть без меня. Давай, впечатывай свои победные каблуки в миланские подиумы, пока можешь. Очень скоро сморщится и обвиснет твоя красивая упаковка, и — кувырк! сюрпра-айз! Живем-то вечно. И в этом весь ужас нашего с тобой положения.
Не сулю я тебе геенны огненной. Вечный ад — пугалка для детей. Нет здесь чертей со сковородками для грешников, и девы райские не ублажают праведников. Сидит тут на входе, сухо покашливая в кулачок, слепая Фемида, скрупулезно подсчитывающая наши дебеты и кредиты, — закон, который невозможно обойти. Он просто есть, как закон всемирного тяготения, и ему плевать, что мы о нем думаем. Фемида деловито вручает счет, речет: «Pede poena claudo»**, — и — барабанная дробь! — собственное сознание начинает определять наше бытие.
Только здесь в полной мере понимаешь мудрость слов о тайном, всегда становящимся явным. Представь себе бомжа, вошедшего в трамвай, — поймешь, каково мне здесь.
Вводим кюретку, отслаиваем — передняя стенка, правая, задняя, левая… Мое дело… Нашла себе киллера… Вот стерва! Да, я делаю свое дело. И никто не спрашивает меня: доктор, нравится ли вам это? А если бы кто спросил, сразу отправился бы по известному адресу. Потому что я врач. Мое дело — лечить и помогать появляться на свет, а приходится рвать на куски живое. У меня дома трое пострелов, цену жизни знаю. С женой раз и навсегда решили — в нашей семье никаких абортов. Да моя и не пошла бы… Сама врач-педиатр… Жаль, нам запрещено показывать пациенткам оторванные ручки и ножки их детей. Как же — психическая травма! А у нас гуманизьм, блин… Вот и давишь природную брезгливость, закрываешься спасительным цинизмом — такая работа, куда денешься? И надеешься только, что на этот раз обойдется без кровотечений с несвертываемостью, эмболий, перфораций, разрывов, осложнений при анестезии и резус-сенсибилизаций. Берешь на свою шкуру сумасшедшие риски. А спрашивается, чего ради? Ради спасения жизни? Черта с два! Ради чьего-то эгоизма и глупости.
Заканчиваем… Анестезиолог «включает» пациентку. Бледная, как водится, но ничего — жить будет.«Спасибо», — бормочет, заплетаясь языком. Да чего там, кушайте на здоровье. Твари.
Татьяна, лицо с обложки The show must go on!* Встречай меня, Милан! Я впечатаю свои следы в твои мостовые! Я — победительница!
«В чем секрет вашей головокружительной карьеры?» — «В умении перешагнуть через проблему». Формула для публики.
В приватной беседе отвечу: «В умении перешагнуть через себя».
Мысленно добавлю: «И через всех вас».
Что — жестоко? Так и мир жесток. Или ты его, или он тебя — выбирай. Мой муж знал это, царствие ему… Сильный мужик был. «Один раз живем», — его неизменный девиз. Ставил цель и шел к ней, ни на что не глядя. И меня учил тому же, да я не слушала. Дурой была. Господи, какой же я была дурой, аж противно сейчас! И сама не жила, и на Толике гирями висла. Вспоминаю одну сцену — незадолго до его гибели — и зубы сводит от стыда за себя.
Вот: распахивается дверь и входит он; дождевая капля на лице, как слеза. Сразу, толчком, чувство — что-то не так. Вижу, у него неприятности. Но не спрашиваю, не даю ему сказать, меня несет на поднятых парусах: новость! будет ребенок! Думала, подхватит меня на руки: «Любимая, как я счастлив!» Тьфу… Кадр из дешевой мелодрамы… Он поморщился. Стал говорить о какой-то ничтожной сделке, о ликвидации фирмы, о кризисе, безработице, и«вообще, нечего нищету плодить». Слова дробили воздух, отстукивали камнепадом; меня сшибло в пропасть. Ляпнула невыносимо патетически: «Ты хочешь совершить жертвоприношение, чтобы задобрить своих идолов!» Конечно, Толик взвился тогда до потолка. Ему впервые в жизни нужна была моя поддержка в трудную минуту, а я все ны-ыла, ны-ыла, ны-ыла… На аборт волок почти за шкирку. Я не соглашалась, но подчинялась. И только потом поняла: это было правильно! Ну, вот что бы я сейчас делала с ребенком на руках, а? По соседям побиралась и подъезды мыла бы? Да еще, как соседка Светка, расплылась бы после родов и деградировала — какашки, диатез, диатез, какашки. Чадо спит — всем ходить на цыпочках! Зуб прорезался — всем дружно умиляться и сюсюкать! Вот на это променять мою теперешнюю жизнь? Нет, все-таки умный мужик был Толик. Если бы тот автобус не отправил его в бессрочный нокаут… Впрочем, и это к лучшему, как выяснилось. Все и всегда к лучшему. Останься Толик в живых — быть мне вечной дурой и видеть Милан только по телевизору. Не сделай я первый аборт — видела бы Милан лишь по телевизору. Не сделай второй… В общем, вы поняли.
Уметь перешагнуть — вот главное. Один раз живем.
Анатолий, обыкновенный призрак Ха. Ха. Ха. Один раз живем — угу. Быть тебе вечной дурой, Татка, хоть со мной, хоть без меня. Давай, впечатывай свои победные каблуки в миланские подиумы, пока можешь. Очень скоро сморщится и обвиснет твоя красивая упаковка, и — кувырк! сюрпра-айз! Живем-то вечно. И в этом весь ужас нашего с тобой положения.
Не сулю я тебе геенны огненной. Вечный ад — пугалка для детей. Нет здесь чертей со сковородками для грешников, и девы райские не ублажают праведников. Сидит тут на входе, сухо покашливая в кулачок, слепая Фемида, скрупулезно подсчитывающая наши дебеты и кредиты, — закон, который невозможно обойти. Он просто есть, как закон всемирного тяготения, и ему плевать, что мы о нем думаем. Фемида деловито вручает счет, речет: «Pede poena claudo»**, — и — барабанная дробь! — собственное сознание начинает определять наше бытие.
Только здесь в полной мере понимаешь мудрость слов о тайном, всегда становящимся явным. Представь себе бомжа, вошедшего в трамвай, — поймешь, каково мне здесь.
Страница 2 из 3
