Шли калики, спотыкались. Ноги болезнью ободраны. Руки засохшие. Рты помятые, в душу дышат. Шли калики, по сторонам озирались. У кого глаза не потухли навеки, те деревья и травы, небо синее зрачками жёлтыми царапали, у кого потухли, те языки длинные-корявые наружу высовывали — мир вокруг себя лизали, на вкус пробовали.
Добавить в моё избранное
19 мин, 36 сек 11556
Бородавки на щеках, язвы на спинах. На голове колтуны хохочут. Во ртах слова — языками косыми зачатые, зубами гнилыми повитые, губами сухими на волю отпущенные — выпадали слова из ртов, о землю вдребезги разбивались. Нет, ни понять, ни за что, ни кому калика. По дорогам, по горам да низинам, меж болот да в полях — лежат по обочинам осколки. То слова каликов, разбитые. Миру удивительные, лишь друг другу ведомые. Собрать бы их все да сложить в одно. Может быть, песня получилась бы или молитва или исповедь чья. Да кто сложит? Кто подберёт? Лишь под ногами путников скрипят слова-осколки. А калики идут себе, путь держат, да след за собой бросают, не от ступней, след тот, а от речей их.
Один калик брюхо своё руками лапает. Кулаками стучит по нему, всё больней норовит сам себя ударить. Чудится ему, будто там черти костёр развели. Развели да скачут друг через друга, песни поют. Мается он бедный, на чертей управу не найдёт. И камни тяжёлые в пыли извалянные в глотку просовывал, и траву сухую-прогорклую глотал и воду болотную-гнилую пил. Чертей извести хотел. И молился и крестился, и белый свет проклинал. А черти всё, знай себе, бесятся, рожи друг другу корчат. Нет совсем с ними сладу.
Второй калик ног обеих лишился. Даром что, как и прежде, обе ноги его, из туловища торчат, в суставах гнутся. Только не его это ноги. Что хотят то и творят. Хотят в пляс пускаются, хотят день-деньской в траве валятся, заставляют, среди комах, мышей да гадов холодных. Вот и за странниками неприкаянными ноги эти сами увязались. Не хотел калик в путь дорогу идти, по свету побираться. Хотел дома в тепле-сытье жить старость свою из окошка выглядывать. Да ноги проклятые сами собой подняли его и по дорогам пыльным да тропам ухабистым скитаться обрекли. Идёт калик ропщет, словами шершавыми матюгается. На себя, на ноги свои, на попутчиков своих, да на всё что по пути повстречается. Только не легче от того, ни ему бедолаге, не спутникам его нечаянным.
У третьего калика на душе зубы расти стали. Сначала чесалась очень его душа. Калик и туда и сюда, днём не передохнёт, ночь не уснёт — всё чесотку утолить старается. Зря только старался, через десять дней из чесучих мест зубы полезли. Белые, острые, лязгают всю дорогу, палец к ним не подноси — того и гляди оторвут. Калик весь в испуг ушёл — видано ли дело, на душе зубы растут. Сперва стал их сам кулаками выбивать. Да пустая затея оказалась. На ночь, бывало, выбьет зубы все из души — на двор в яму поганую зловонную выкинет, утихомирится будто, спать ляжет, а утро в окно — он глядь, а из души новые зубы рядом ровным торчат. Пуще прежних выросли, ещё острее, ещё кусучей. Местному зубодёру зубы эти полруки отхватили. Калик совсем поник — как жить-то с душой такой зубастой не знает. Решил в путь дорогу идти искать такого лекаря хитрого, который калика излечить сможет, душу беззубой сделать. А тут как раз мимо двора его другие увечные проходили, в ворота стучали, милостей просили. С ними и пошёл.
Четвёртый калик глазами хворает. Из глаз его болезных слёзы текут без устали. Из правого глаза слёзы горькие капают, из левого сладкие. День-деньской и ночь на пролёт плачет калик, печалится, а чему и о ком сам не ведает. От того калик и в путь сорвался — узнать желает, по ком тужит-рыдает, какое горе, где приключилось, что его нежданно-негаданно слёзы лить заставило. А слёзы из глаз густо текут, калик за ними ни света солнечного, ни сияния лунного не видит, дорогу не разглядит, не ровён час, споткнется о корягу или ногой в ухаб ступит, да лоб свой грешный расшибёт. Потому ведут его другие калики под руки, что незрячего, дорогу указывают. А он лишь язык выставляет.
Четверо каликов идут, сами куда не ведая. Шепот дороги слушают, ушами лохматыми. Лица путников встреченных, дырявыми улыбками щупают. Четверо их. Свела судьба без спроса, без ведома, на одну дорогу поставила, хлеб общий живать наказала. Вот и идут, странствуют вместе. Один у них попутчик — дорога, что ни начала, ни конца не имеет.
Мало ли мест лихих, топей коварных, да чащоб дремучих. Оттого молятся, каждый божий день, калики дороге, той дороге, что ни начала, ни конца не имеет. Матерью своей называют, владычицей всесильной. Простить их просят, милостивей быть к страдальцам бездомным.
Идут калики, и невдомёк им сирым, что по следу ихнему, по тому следу, что от речей путанных остаётся, крадётся кто-то. Крадётся, слова-осколки пальцами тонкими подбирает, в уши нежные кладёт. Оттого в ушах тех, ушах, что будто завитки кружевные, стоны да хрипы, стенания матерные да рыганья каликов неказистых раздаются.
А идёт по их следу, что словами-раскоряками проложен, Дева юная да тонкая.
Дева эта видела свой смех во ртах чужих прохожих, слышала, как растут волосы у неё на голове, и считала, что имя её утонуло в реке, которую ей как-то довелось переплыть.
Дева эта родилась от матери, у которой на губах вместо поцелуев цвели осколки остывшей любви.
Один калик брюхо своё руками лапает. Кулаками стучит по нему, всё больней норовит сам себя ударить. Чудится ему, будто там черти костёр развели. Развели да скачут друг через друга, песни поют. Мается он бедный, на чертей управу не найдёт. И камни тяжёлые в пыли извалянные в глотку просовывал, и траву сухую-прогорклую глотал и воду болотную-гнилую пил. Чертей извести хотел. И молился и крестился, и белый свет проклинал. А черти всё, знай себе, бесятся, рожи друг другу корчат. Нет совсем с ними сладу.
Второй калик ног обеих лишился. Даром что, как и прежде, обе ноги его, из туловища торчат, в суставах гнутся. Только не его это ноги. Что хотят то и творят. Хотят в пляс пускаются, хотят день-деньской в траве валятся, заставляют, среди комах, мышей да гадов холодных. Вот и за странниками неприкаянными ноги эти сами увязались. Не хотел калик в путь дорогу идти, по свету побираться. Хотел дома в тепле-сытье жить старость свою из окошка выглядывать. Да ноги проклятые сами собой подняли его и по дорогам пыльным да тропам ухабистым скитаться обрекли. Идёт калик ропщет, словами шершавыми матюгается. На себя, на ноги свои, на попутчиков своих, да на всё что по пути повстречается. Только не легче от того, ни ему бедолаге, не спутникам его нечаянным.
У третьего калика на душе зубы расти стали. Сначала чесалась очень его душа. Калик и туда и сюда, днём не передохнёт, ночь не уснёт — всё чесотку утолить старается. Зря только старался, через десять дней из чесучих мест зубы полезли. Белые, острые, лязгают всю дорогу, палец к ним не подноси — того и гляди оторвут. Калик весь в испуг ушёл — видано ли дело, на душе зубы растут. Сперва стал их сам кулаками выбивать. Да пустая затея оказалась. На ночь, бывало, выбьет зубы все из души — на двор в яму поганую зловонную выкинет, утихомирится будто, спать ляжет, а утро в окно — он глядь, а из души новые зубы рядом ровным торчат. Пуще прежних выросли, ещё острее, ещё кусучей. Местному зубодёру зубы эти полруки отхватили. Калик совсем поник — как жить-то с душой такой зубастой не знает. Решил в путь дорогу идти искать такого лекаря хитрого, который калика излечить сможет, душу беззубой сделать. А тут как раз мимо двора его другие увечные проходили, в ворота стучали, милостей просили. С ними и пошёл.
Четвёртый калик глазами хворает. Из глаз его болезных слёзы текут без устали. Из правого глаза слёзы горькие капают, из левого сладкие. День-деньской и ночь на пролёт плачет калик, печалится, а чему и о ком сам не ведает. От того калик и в путь сорвался — узнать желает, по ком тужит-рыдает, какое горе, где приключилось, что его нежданно-негаданно слёзы лить заставило. А слёзы из глаз густо текут, калик за ними ни света солнечного, ни сияния лунного не видит, дорогу не разглядит, не ровён час, споткнется о корягу или ногой в ухаб ступит, да лоб свой грешный расшибёт. Потому ведут его другие калики под руки, что незрячего, дорогу указывают. А он лишь язык выставляет.
Четверо каликов идут, сами куда не ведая. Шепот дороги слушают, ушами лохматыми. Лица путников встреченных, дырявыми улыбками щупают. Четверо их. Свела судьба без спроса, без ведома, на одну дорогу поставила, хлеб общий живать наказала. Вот и идут, странствуют вместе. Один у них попутчик — дорога, что ни начала, ни конца не имеет.
Мало ли мест лихих, топей коварных, да чащоб дремучих. Оттого молятся, каждый божий день, калики дороге, той дороге, что ни начала, ни конца не имеет. Матерью своей называют, владычицей всесильной. Простить их просят, милостивей быть к страдальцам бездомным.
Идут калики, и невдомёк им сирым, что по следу ихнему, по тому следу, что от речей путанных остаётся, крадётся кто-то. Крадётся, слова-осколки пальцами тонкими подбирает, в уши нежные кладёт. Оттого в ушах тех, ушах, что будто завитки кружевные, стоны да хрипы, стенания матерные да рыганья каликов неказистых раздаются.
А идёт по их следу, что словами-раскоряками проложен, Дева юная да тонкая.
Дева эта видела свой смех во ртах чужих прохожих, слышала, как растут волосы у неё на голове, и считала, что имя её утонуло в реке, которую ей как-то довелось переплыть.
Дева эта родилась от матери, у которой на губах вместо поцелуев цвели осколки остывшей любви.
Страница 1 из 6
