Неужели такое бывает, чтобы половину класса выкосила неизвестно какая болезнь? Вчерашние мальчишки и девчонки до смерти травились алкоголем, выпадали ни с того ни с сего из окон или бросались под поезда, умирали от лейкемии, астмы, или осложнений сахарного диабета. Словно побеги, только-только принявшиеся, кто-то полил кислотой, и те обгорели до корней, до черных, корявых пеньков.
Добавить в моё избранное
11 мин, 19 сек 1688
Сейчас еще заварю. Нет, сперва покажу тебе кое-что, а кофе подождет. Думаешь, зачем я тебя пригласил? Поделиться опытом. Не знаю, как ты справлялся, а меня эта жизнь наизнанку вывернула. Чуть руки на себя не наложил. Надеялся, после школы выдохну — а там, за порогом, все та же дрянь. Мелкие, злобные людишки. Только и думают, как тебя уесть. Ждут, что ты проявишь слабину — и топчут ногами. Что, я не прав?
— Не знаю.
Олли беспомощно пожал плечами. Он был рад, что не «держался вместе» с Максом Зоммером.
— Знаешь, но боишься, — презрительно сказал Макс.
— Меня можешь не бояться. Мы — товарищи по несчастью. Ты ненавидишь их не меньше, чем я, но молчишь, потому что — мямля. Да и я такой же… В цивилизованном обществе не принято давать волю кулакам. А если бы и да — все равно кулаки у нас с тобой слабые. Что же нам остается? Во-первых, называть вещи своими именами. Не лгать хотя бы самим себе.
Олли уставился в чашку, а локти положил на стол, и все равно Макс заметил его мелкий протестующий жест.
— Да, не лгать! — возвысил он голос.
— Разрешить себе злиться, ненавидеть, презирать… Чувствовать все, что хочется. И учиться давать выход своей агрессии.
Он затараторил, как по-писанному, словно читал вслух рекламный буклет, а Олли облегченно вздохнул. Вот оно что. Его бывший однокашник вербует, оказывается, людей на какой-то психологический тренинг. Пусть и в такой странной манере, но бизнес, как бизнес. Ничего противозаконного. Тренинг, правда, с эзотерическим уклоном, но не ворожба и не черная магия. Олли всегда побаивался таких вещей.
Доверчиво, и даже с любопытством, он позволил Зоммеру увести себя с кухни, по лестнице вниз — в подвал. Балансируя на шатких ступеньках, он то ли спускался, то ли падал, то ли выполнял замысловатый цирковой трюк, а Макс говорил:
— Купи себе плюшевого мишку и представь, что это, например, твой начальник. Что бы ты хотел с ним сделать?
— Ничего.
— Так уж — ничего? Не верю. Впрочем, возможно, у тебя хороший начальник. Ну, пусть наш географ, этот кляузник, господин Волчек… или из ребят кто-нибудь. Из самых-самых. Петер Штолен, или Аксель Бауер, или Мориц Ланч. Помнишь их?
— Еще бы, — ответил Олли, ежась от земляного холода.
Макс распахнул тяжелую дверь.
Камера пыток. В подвале перекошенного, как злая судьба, дома находилась камера пыток для мягких игрушек. Вздернутые на дыбе, с распоротыми животами, расчлененные, повешенные, разодранные на куски, с отрезанными лапами… Зайцы и мишки, и зеленые фальки, и синие аватары, и губки-бобы, и тряпичные куклы в лохмотьях и с мягкими, как у ящериц, телами. Вырванные с мясом уши. Пол, устланный клочками синтепона, ватой и поролоновой крошкой.
Обезображенные, казненные, они плавали в лужах серого света. Проходя сквозь пыльную оконную решетку солнечные лучи теряли краски, становились безжизненными, тусклыми. А Макс Зоммер стоял на пороге и ухмылялся.
— Вот моя тайная комнатка, тут я отвожу душу. Так, как нас учили на том курсе, правда, я прервал его раньше, не дослушал до конца. Очень неудобное у них было расписание. Но ведь и так все понятно, правда? Покупаешь игрушку, даешь ей имя того, кто тебе насолил — и отрываешься на нем по полной. И знаешь, помогает. Обида проходит — иногда не сразу, а через пару дней, но испаряется бесследно. Как будто умер для тебя человек. Вот, полюбуйся, дружище… С улыбкой он принялся называть имена: «Аксель, Петер, Хана, Цедрик, Лина, Кадир»… Аксель — щекастый плюшевый хомячок — лежал на верстаке. В голове его зияла дырка, из которой лез грязный синтепон. От Петера — клоуна в зеленом колпачке — осталась только верхняя половина туловища. Нижняя, срезанная бритвой и перепачканная в масле, торчала из ящика с инструментами. Должно быть, ей пользовались, как тряпкой.
Олли смотрел и слушал, потрясенный, не в силах сдвинуться с места и вымолвить хоть слово. Почему-то он больше всего боялся увидеть Лену и узнать, что случилось с ее глазами.
— Я храню их, не выбрасываю, — объяснял, между тем, Зоммер.
— Конечно, хлам… К тому же, использованный, отслуживший свое. Но для меня он символичен.
— Погоди, Макс, — Олли обрел, наконец, дар речи, — а ты слышал когда-нибудь про кукол вуду?
Если Зоммер и смутился, то лишь на секунду. Его лицо исказилось мгновенным страхом, но тотчас разгладилось. На него снова, будто тонкий ледок на открытую полынью, начала нарастать маска.
— Конечно, слышал. И что? Что ты хочешь сказать? Ты сам не знаешь, о чем говоришь. Они зашивали туда волосы и ногти жертвы и читали специальное заклинание. А я — что я делаю? Да ничего особенного. Я не колдун и никому не причиняю вреда, ясно? И это никакие не куклы вуду, а игрушки, купленные в магазине.
«Он не виноват, — говорил себе Олли, — он не знает… А если узнает, как поступит? Скажет, чушь, совпадение?
— Не знаю.
Олли беспомощно пожал плечами. Он был рад, что не «держался вместе» с Максом Зоммером.
— Знаешь, но боишься, — презрительно сказал Макс.
— Меня можешь не бояться. Мы — товарищи по несчастью. Ты ненавидишь их не меньше, чем я, но молчишь, потому что — мямля. Да и я такой же… В цивилизованном обществе не принято давать волю кулакам. А если бы и да — все равно кулаки у нас с тобой слабые. Что же нам остается? Во-первых, называть вещи своими именами. Не лгать хотя бы самим себе.
Олли уставился в чашку, а локти положил на стол, и все равно Макс заметил его мелкий протестующий жест.
— Да, не лгать! — возвысил он голос.
— Разрешить себе злиться, ненавидеть, презирать… Чувствовать все, что хочется. И учиться давать выход своей агрессии.
Он затараторил, как по-писанному, словно читал вслух рекламный буклет, а Олли облегченно вздохнул. Вот оно что. Его бывший однокашник вербует, оказывается, людей на какой-то психологический тренинг. Пусть и в такой странной манере, но бизнес, как бизнес. Ничего противозаконного. Тренинг, правда, с эзотерическим уклоном, но не ворожба и не черная магия. Олли всегда побаивался таких вещей.
Доверчиво, и даже с любопытством, он позволил Зоммеру увести себя с кухни, по лестнице вниз — в подвал. Балансируя на шатких ступеньках, он то ли спускался, то ли падал, то ли выполнял замысловатый цирковой трюк, а Макс говорил:
— Купи себе плюшевого мишку и представь, что это, например, твой начальник. Что бы ты хотел с ним сделать?
— Ничего.
— Так уж — ничего? Не верю. Впрочем, возможно, у тебя хороший начальник. Ну, пусть наш географ, этот кляузник, господин Волчек… или из ребят кто-нибудь. Из самых-самых. Петер Штолен, или Аксель Бауер, или Мориц Ланч. Помнишь их?
— Еще бы, — ответил Олли, ежась от земляного холода.
Макс распахнул тяжелую дверь.
Камера пыток. В подвале перекошенного, как злая судьба, дома находилась камера пыток для мягких игрушек. Вздернутые на дыбе, с распоротыми животами, расчлененные, повешенные, разодранные на куски, с отрезанными лапами… Зайцы и мишки, и зеленые фальки, и синие аватары, и губки-бобы, и тряпичные куклы в лохмотьях и с мягкими, как у ящериц, телами. Вырванные с мясом уши. Пол, устланный клочками синтепона, ватой и поролоновой крошкой.
Обезображенные, казненные, они плавали в лужах серого света. Проходя сквозь пыльную оконную решетку солнечные лучи теряли краски, становились безжизненными, тусклыми. А Макс Зоммер стоял на пороге и ухмылялся.
— Вот моя тайная комнатка, тут я отвожу душу. Так, как нас учили на том курсе, правда, я прервал его раньше, не дослушал до конца. Очень неудобное у них было расписание. Но ведь и так все понятно, правда? Покупаешь игрушку, даешь ей имя того, кто тебе насолил — и отрываешься на нем по полной. И знаешь, помогает. Обида проходит — иногда не сразу, а через пару дней, но испаряется бесследно. Как будто умер для тебя человек. Вот, полюбуйся, дружище… С улыбкой он принялся называть имена: «Аксель, Петер, Хана, Цедрик, Лина, Кадир»… Аксель — щекастый плюшевый хомячок — лежал на верстаке. В голове его зияла дырка, из которой лез грязный синтепон. От Петера — клоуна в зеленом колпачке — осталась только верхняя половина туловища. Нижняя, срезанная бритвой и перепачканная в масле, торчала из ящика с инструментами. Должно быть, ей пользовались, как тряпкой.
Олли смотрел и слушал, потрясенный, не в силах сдвинуться с места и вымолвить хоть слово. Почему-то он больше всего боялся увидеть Лену и узнать, что случилось с ее глазами.
— Я храню их, не выбрасываю, — объяснял, между тем, Зоммер.
— Конечно, хлам… К тому же, использованный, отслуживший свое. Но для меня он символичен.
— Погоди, Макс, — Олли обрел, наконец, дар речи, — а ты слышал когда-нибудь про кукол вуду?
Если Зоммер и смутился, то лишь на секунду. Его лицо исказилось мгновенным страхом, но тотчас разгладилось. На него снова, будто тонкий ледок на открытую полынью, начала нарастать маска.
— Конечно, слышал. И что? Что ты хочешь сказать? Ты сам не знаешь, о чем говоришь. Они зашивали туда волосы и ногти жертвы и читали специальное заклинание. А я — что я делаю? Да ничего особенного. Я не колдун и никому не причиняю вреда, ясно? И это никакие не куклы вуду, а игрушки, купленные в магазине.
«Он не виноват, — говорил себе Олли, — он не знает… А если узнает, как поступит? Скажет, чушь, совпадение?
Страница 3 из 4
