Неужели такое бывает, чтобы половину класса выкосила неизвестно какая болезнь? Вчерашние мальчишки и девчонки до смерти травились алкоголем, выпадали ни с того ни с сего из окон или бросались под поезда, умирали от лейкемии, астмы, или осложнений сахарного диабета. Словно побеги, только-только принявшиеся, кто-то полил кислотой, и те обгорели до корней, до черных, корявых пеньков.
Добавить в моё избранное
11 мин, 19 сек 1687
Олли взглянул ему в глаза, и протянутая для приветствия рука опустилась.
— Вот она, моя жизнь, — объяснил Макс с легкой улыбкой.
— Кривой дом, как символ кривой судьбы. Да, представь себе. Ты не поверишь, Оливер, но здесь я чувствую себя на своем месте.
Они стояли посреди гостиной — комнаты с наклонным полом, из-за чего вся мебель — шкаф с открытой витриной, два кресла и диванный столик — сбилась к одной стене. Стоять было трудно, а тем более ходить — подошвы скользили и казалось, что при каждом шаге земля уходит из-под ног.
Олли поморщился. «Ну, что за глупый пафос, — хотелось ему возразить, — какая еще кривая судьба? Сказал бы просто, что нет денег на нормальный дом. Я бы понял».
— А вода по трубам как течет? — спросил он.
— Плохо. Но во дворе есть колодец.
Кухня выглядела приличнее. Трудно сказать, почему. Возможно, Макс или предыдущий владелец пытались приподнять в ней пол. А может, дом перекосило неравномерно. Олли мало смыслил в статике, а потому судить не мог.
Странное ощущение — смещенного центра тяжести — сохранялось, но табуретки стояли цепко, раскоряченные, как пони на льду, пластиковый, белый в серую крапинку буфет надежно прислонился к верхней стене, не грозя опрокинуться, и стол не сползал.
Зоммер наполнил кофейник из большого кувшина. Плеснул в чашки коньяку — примерно на треть.
— За встречу?
Олли кивнул.
За чашечкой кофе потекла беседа. Зоммер говорил неохотно и все какими-то полунамеками, вокруг да около, так что гость едва понимал, о чем речь. Его уклончивая манера напоминала женское кокетство — в худшем его проявлении.
— Общаешься с нашими? — интересовался, например, Олли.
— Не знаю их и знать не хочу.
— Да? А почему?
— Так.
— А где работаешь?
Макс отводил взгляд.
— По мелочи.
— В смысле?
— Ну, ничего особенного, — тянул нарочито уныло.
— Работа как работа. Не работа, а так… Олли не знал, что и думать. Занимался ли Макс чем-то постыдным, о чем не принято говорить вслух? Работал «по-черному», скрываясь от налогов? Делал что-то криминальное или перебивался сезонными заработками?
Ему вспомнился долговязый парень, который с приходом лета наряжался большой уткой — Дональдом — и веселил детишек на городской детской площадке.
Или вот еще — живые скульптуры на Берлинер Променаде. И в жару, и в ливень — изображай из себя какого-нибудь синего человечка с антеннами на голове или римского императора.
Все лучше, чем торговать наркотиками.
А у Макса Зоммера от кофе с коньяком заблестели глаза. Маска разбухла, словно бумажная, и отклеилась, а под ней обнаружилось другое лицо — злое и растерянное. Не плоское, плохо проработанное, а выточенное тонким резцом, с подвижной левой бровью и трясущимися губами. Очень ранимое лицо.
— Слушай, а как ты справлялся? — спросил он вдруг, как бы между прочим, но обхватившие чашку рука напряглась, так что выступили голубые паутинки вен.
— С чем справлялся? — не понял Олли.
— Я про школу, — отрезал Макс и замолчал.
— Про школу?
— Ну, да.
— А, вот ты о чем, — догадался Олли.
— Знаешь, мне нравилось учиться. Были, конечно, нелюбимые предметы, у кого их не было… Физика, вот, хотя бы… но и физику можно выучить. Память у меня хорошая, не жалуюсь, и тогда не жаловался. Так что справлялся без всякого напряга.
— Да я не о том, — сердито оборвал его Макс.
— Неужели ты не понимаешь? Я говорю о социальной изоляции. А так же о пинках и побоях, распоротых куртках, сливочном масле в карманах, украденных тетрадках с домашними заданиями, насмешках и кляузах, и о всех бесчисленных маленьких унижениях, через которые мы прошли. О моббинге, как это сейчас называют. О том, как нас с тобой третировали, не давая высунуться. Вот о чем.
— Нас? — только и смог переспросить Олли.
Удивительно, но он видел их школьную жизнь по-другому. Не как бесконечную череду издевок, а как… ну, пусть не дружбу, но нормальные отношения между ребятами. Хотя масло в карман подкладывали как раз ему. И кошачье дерьмо — в портфель. А однажды угостили козьим катышком в золотом фантике.
— Да, нас, — кивнул Макс и поставил чашку на стол, так резко, что чуть не расплескал кофе.
«Ну, не так это было страшно», — хотел сказать Олли, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Неудобно и больно, ни выкашлять, ни проглотить… — Наверное, нам стоило держаться вместе, — задумчиво проговорил Макс.
— Но два аутсайдера — если каждый из них сам по себе — мишень для плевков, и только. А стоит им объединиться — и это уже восстание, которое надо жестоко подавить. Это вызов коллективу, понимаешь? Такое не прощают. Нам бы с тобой мало не показалось.
Он заглянул в чашку и скривился:
— Кофе остыл.
— Вот она, моя жизнь, — объяснил Макс с легкой улыбкой.
— Кривой дом, как символ кривой судьбы. Да, представь себе. Ты не поверишь, Оливер, но здесь я чувствую себя на своем месте.
Они стояли посреди гостиной — комнаты с наклонным полом, из-за чего вся мебель — шкаф с открытой витриной, два кресла и диванный столик — сбилась к одной стене. Стоять было трудно, а тем более ходить — подошвы скользили и казалось, что при каждом шаге земля уходит из-под ног.
Олли поморщился. «Ну, что за глупый пафос, — хотелось ему возразить, — какая еще кривая судьба? Сказал бы просто, что нет денег на нормальный дом. Я бы понял».
— А вода по трубам как течет? — спросил он.
— Плохо. Но во дворе есть колодец.
Кухня выглядела приличнее. Трудно сказать, почему. Возможно, Макс или предыдущий владелец пытались приподнять в ней пол. А может, дом перекосило неравномерно. Олли мало смыслил в статике, а потому судить не мог.
Странное ощущение — смещенного центра тяжести — сохранялось, но табуретки стояли цепко, раскоряченные, как пони на льду, пластиковый, белый в серую крапинку буфет надежно прислонился к верхней стене, не грозя опрокинуться, и стол не сползал.
Зоммер наполнил кофейник из большого кувшина. Плеснул в чашки коньяку — примерно на треть.
— За встречу?
Олли кивнул.
За чашечкой кофе потекла беседа. Зоммер говорил неохотно и все какими-то полунамеками, вокруг да около, так что гость едва понимал, о чем речь. Его уклончивая манера напоминала женское кокетство — в худшем его проявлении.
— Общаешься с нашими? — интересовался, например, Олли.
— Не знаю их и знать не хочу.
— Да? А почему?
— Так.
— А где работаешь?
Макс отводил взгляд.
— По мелочи.
— В смысле?
— Ну, ничего особенного, — тянул нарочито уныло.
— Работа как работа. Не работа, а так… Олли не знал, что и думать. Занимался ли Макс чем-то постыдным, о чем не принято говорить вслух? Работал «по-черному», скрываясь от налогов? Делал что-то криминальное или перебивался сезонными заработками?
Ему вспомнился долговязый парень, который с приходом лета наряжался большой уткой — Дональдом — и веселил детишек на городской детской площадке.
Или вот еще — живые скульптуры на Берлинер Променаде. И в жару, и в ливень — изображай из себя какого-нибудь синего человечка с антеннами на голове или римского императора.
Все лучше, чем торговать наркотиками.
А у Макса Зоммера от кофе с коньяком заблестели глаза. Маска разбухла, словно бумажная, и отклеилась, а под ней обнаружилось другое лицо — злое и растерянное. Не плоское, плохо проработанное, а выточенное тонким резцом, с подвижной левой бровью и трясущимися губами. Очень ранимое лицо.
— Слушай, а как ты справлялся? — спросил он вдруг, как бы между прочим, но обхватившие чашку рука напряглась, так что выступили голубые паутинки вен.
— С чем справлялся? — не понял Олли.
— Я про школу, — отрезал Макс и замолчал.
— Про школу?
— Ну, да.
— А, вот ты о чем, — догадался Олли.
— Знаешь, мне нравилось учиться. Были, конечно, нелюбимые предметы, у кого их не было… Физика, вот, хотя бы… но и физику можно выучить. Память у меня хорошая, не жалуюсь, и тогда не жаловался. Так что справлялся без всякого напряга.
— Да я не о том, — сердито оборвал его Макс.
— Неужели ты не понимаешь? Я говорю о социальной изоляции. А так же о пинках и побоях, распоротых куртках, сливочном масле в карманах, украденных тетрадках с домашними заданиями, насмешках и кляузах, и о всех бесчисленных маленьких унижениях, через которые мы прошли. О моббинге, как это сейчас называют. О том, как нас с тобой третировали, не давая высунуться. Вот о чем.
— Нас? — только и смог переспросить Олли.
Удивительно, но он видел их школьную жизнь по-другому. Не как бесконечную череду издевок, а как… ну, пусть не дружбу, но нормальные отношения между ребятами. Хотя масло в карман подкладывали как раз ему. И кошачье дерьмо — в портфель. А однажды угостили козьим катышком в золотом фантике.
— Да, нас, — кивнул Макс и поставил чашку на стол, так резко, что чуть не расплескал кофе.
«Ну, не так это было страшно», — хотел сказать Олли, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Неудобно и больно, ни выкашлять, ни проглотить… — Наверное, нам стоило держаться вместе, — задумчиво проговорил Макс.
— Но два аутсайдера — если каждый из них сам по себе — мишень для плевков, и только. А стоит им объединиться — и это уже восстание, которое надо жестоко подавить. Это вызов коллективу, понимаешь? Такое не прощают. Нам бы с тобой мало не показалось.
Он заглянул в чашку и скривился:
— Кофе остыл.
Страница 2 из 4
