Билетов на самолет не было. Точнее, были, но только обратные, а туда, то есть до Ухты, мне пришлось 27 часов добираться поездом. С соседями по купе тоже не повезло — мужчина и женщина (мелкие коммерсанты из Котласа) всю дорогу лезли с расспросами и предлагали выпить. Номер в гостинице Тиман оказался маленьким и холодным… Слава богу, время в командировках бежит быстрее, чем дома. Через две, ничем непримечательные недели, я уже сидел в обшитом вагонкой зале ожидания ухтинского аэропорта, больше похожего на провинциальный автовокзал.
Добавить в моё избранное
6 мин, 52 сек 14527
Дураков прийти на регистрацию за два часа до вылета нашлось двое — я и еще одна женщина, крашеная блондинка под сорок. Мы с грустными улыбками переглянулись, мол, не Шереметьево, и занялись каждый своим — она заткнула уши наушниками маленького блестящего mp3-плеера, а я, для верности обхватив обеими руками сумку, закрыл глаза и молниеносно уснул.
Я видел сон, из которого запомнил только неприятный шипяще-свистящий звук. Через час, или чуть больше, я проснулся и увидел вокруг себя бормочущий, заполненный людьми зал ожидания. Люди в большинстве своем сидели, а те, кому не досталось сидячих мест, совершали неспешные и бессмысленные эволюции по залу.
Звук, который я слышал во сне, не прекратился, а напротив, усилился. Он исходил откуда-то сзади и сверху. Я повернулся, поднял глаза к потолку и увидел над собой, свисающий со стены, огромный, плохо показывающий телевизор.
На большом грязном экране шел густой телевизионный снег, сквозь который просматривалась одетая в светлый костюм дикторша. Лицо ее показалось мне очень серьезным, таким, с которым дикторы обычно сообщают плохие новости. Дикторша периодически пропадала и на ее месте появлялась другая девушка в шубе, шапке и с микрофоном должно быть, передававшая репортаж откуда-то с улицы. Что говорили обе девушки, разобрать было сложно. Помехи и гул в зале превращали их слова в бессмысленное бормотание, одно было ясно, что-то случилось.
Я поднялся со своего места и подошел к телевизору поближе. Он висел так высоко, что мне пришлось встать на цыпочки, чтобы расслышать то, о чем там шла речь. В этот момент на экране вновь появилась дикторша в костюме. Она оторвала взгляд от листков бумаги на ее столе, качнула прической и, будто, обращаясь лично ко мне, сказала:
— Напоминаем, что сегодня приблизительно в восемь часов утра по московскому времени в пятнадцати километрах от Ухты потерпел аварию самолет Ту-154 авиакомпании АэроСевер, следовавший рейсом Ухта — Москва. По предварительной информации, на борту находилось 126 пассажиров и 9 членов экипажа. Судьба всех этих людей пока неизвестна. На место падения направлены спасательные и поисковые команды, которые пока… Снег на экране стал еще гуще, и изображение, а заодно и звук, превратились в непрерывный белый шум.
— Атмосферные помехи, — сказал, подошедший ко мне сзади справа, пожилой мужчина, одетый не совсем по погоде — в джинсовую куртку и легкомысленную кепочку, — видели, какая низкая облачность? Телевидение башен доживает свой век, молодой человек. Грядет телевидение спутниковое, ему такие вещи не страшны… — Который час? — спросил я его.
— Семь без четверти, — ответил он, даже не взглянув на часы, — сейчас объявят посадку. Не знаю как вы, а я жду, не дождусь.
Я сказал спасибо и пошел обратно к своему месту, которое, разумеется, уже успели занять. Странное что-то творилось у меня в голове. Я не испугался, вовсе нет. Просто в мою голову вместе с этим сообщением залетело сомнение, калибром вроде тех, что убивают изнутри, грызут, как черви древоточцы днище парусника, заставляют отказываться от, казалось, прекрасных замыслов, прощаться с практически достигнутыми вершинами… Мои мысли разлетелись вдребезги от звука распахнувшихся входных дверей. Я обернулся и увидел буквально ворвавшихся в зал ожидания молодых людей и девушек с фантастических размеров рюкзаками и обшарпанными гитарами.
Дотащившись до центра зала, походники, брякнули рюкзаки на пол и расположились обычным для таких компаний табором. Бородатые молодые люди направились к стойке регистрации, две, на мой вкус полноватые девицы с распущенными волосами, в свитерах и камуфляжных штанах, которые немилосердно обтягивали их зады, потрусили в туалет, а две других взялись за инструменты.
Девицы, подкручивая колки, перекинулись парой фраз, видно обсуждали, что будут петь, и через минуту, вынырнув из вокзального бормотания, зазвенели расстроенные гитары, и глуховатые женские голоса потянули кукушку.
Зал затих. Люди, минуту назад бесцельно бродившие по залу, замерли. Другие, кто до этого читал или спал, открыли рты и уставились на девушек так, будто одна из них была Эдит Пиаф, а вторая светленькая из АББЫ.
Честно скажу, никогда мне не нравилась эта песня. И кто бы ее ни пел — не просыхающие ли дембеля, или вот такие вот походницы и походники — никаких чувств она во мне не будила, ни низких, ни возвышенных. Не моя это песня, потому что. Но тут случилось непонятное — ни с того ни с сего за горло схватила холодной ручищей жалость, вероятно, к самому себе. Я закрыл глаза и почувствовал, как из уголка правого глаза на щеку выскочила теплая слезинка.
Этого еще не хватало…, — подумал я и полез за носовым платком, — песня-то дурацкая, с чего ж я расклеился… Крупные девицы вернулись из туалета и в песню влились два высоких голоса, которые немного отставали от запевал, но так, видимо, и было задумано.
Я видел сон, из которого запомнил только неприятный шипяще-свистящий звук. Через час, или чуть больше, я проснулся и увидел вокруг себя бормочущий, заполненный людьми зал ожидания. Люди в большинстве своем сидели, а те, кому не досталось сидячих мест, совершали неспешные и бессмысленные эволюции по залу.
Звук, который я слышал во сне, не прекратился, а напротив, усилился. Он исходил откуда-то сзади и сверху. Я повернулся, поднял глаза к потолку и увидел над собой, свисающий со стены, огромный, плохо показывающий телевизор.
На большом грязном экране шел густой телевизионный снег, сквозь который просматривалась одетая в светлый костюм дикторша. Лицо ее показалось мне очень серьезным, таким, с которым дикторы обычно сообщают плохие новости. Дикторша периодически пропадала и на ее месте появлялась другая девушка в шубе, шапке и с микрофоном должно быть, передававшая репортаж откуда-то с улицы. Что говорили обе девушки, разобрать было сложно. Помехи и гул в зале превращали их слова в бессмысленное бормотание, одно было ясно, что-то случилось.
Я поднялся со своего места и подошел к телевизору поближе. Он висел так высоко, что мне пришлось встать на цыпочки, чтобы расслышать то, о чем там шла речь. В этот момент на экране вновь появилась дикторша в костюме. Она оторвала взгляд от листков бумаги на ее столе, качнула прической и, будто, обращаясь лично ко мне, сказала:
— Напоминаем, что сегодня приблизительно в восемь часов утра по московскому времени в пятнадцати километрах от Ухты потерпел аварию самолет Ту-154 авиакомпании АэроСевер, следовавший рейсом Ухта — Москва. По предварительной информации, на борту находилось 126 пассажиров и 9 членов экипажа. Судьба всех этих людей пока неизвестна. На место падения направлены спасательные и поисковые команды, которые пока… Снег на экране стал еще гуще, и изображение, а заодно и звук, превратились в непрерывный белый шум.
— Атмосферные помехи, — сказал, подошедший ко мне сзади справа, пожилой мужчина, одетый не совсем по погоде — в джинсовую куртку и легкомысленную кепочку, — видели, какая низкая облачность? Телевидение башен доживает свой век, молодой человек. Грядет телевидение спутниковое, ему такие вещи не страшны… — Который час? — спросил я его.
— Семь без четверти, — ответил он, даже не взглянув на часы, — сейчас объявят посадку. Не знаю как вы, а я жду, не дождусь.
Я сказал спасибо и пошел обратно к своему месту, которое, разумеется, уже успели занять. Странное что-то творилось у меня в голове. Я не испугался, вовсе нет. Просто в мою голову вместе с этим сообщением залетело сомнение, калибром вроде тех, что убивают изнутри, грызут, как черви древоточцы днище парусника, заставляют отказываться от, казалось, прекрасных замыслов, прощаться с практически достигнутыми вершинами… Мои мысли разлетелись вдребезги от звука распахнувшихся входных дверей. Я обернулся и увидел буквально ворвавшихся в зал ожидания молодых людей и девушек с фантастических размеров рюкзаками и обшарпанными гитарами.
Дотащившись до центра зала, походники, брякнули рюкзаки на пол и расположились обычным для таких компаний табором. Бородатые молодые люди направились к стойке регистрации, две, на мой вкус полноватые девицы с распущенными волосами, в свитерах и камуфляжных штанах, которые немилосердно обтягивали их зады, потрусили в туалет, а две других взялись за инструменты.
Девицы, подкручивая колки, перекинулись парой фраз, видно обсуждали, что будут петь, и через минуту, вынырнув из вокзального бормотания, зазвенели расстроенные гитары, и глуховатые женские голоса потянули кукушку.
Зал затих. Люди, минуту назад бесцельно бродившие по залу, замерли. Другие, кто до этого читал или спал, открыли рты и уставились на девушек так, будто одна из них была Эдит Пиаф, а вторая светленькая из АББЫ.
Честно скажу, никогда мне не нравилась эта песня. И кто бы ее ни пел — не просыхающие ли дембеля, или вот такие вот походницы и походники — никаких чувств она во мне не будила, ни низких, ни возвышенных. Не моя это песня, потому что. Но тут случилось непонятное — ни с того ни с сего за горло схватила холодной ручищей жалость, вероятно, к самому себе. Я закрыл глаза и почувствовал, как из уголка правого глаза на щеку выскочила теплая слезинка.
Этого еще не хватало…, — подумал я и полез за носовым платком, — песня-то дурацкая, с чего ж я расклеился… Крупные девицы вернулись из туалета и в песню влились два высоких голоса, которые немного отставали от запевал, но так, видимо, и было задумано.
Страница 1 из 2
