Безумие

«Мы всегда будем помнить, что ты сделал с нами» — сверлили мозг мысли.«Вы, получается, ходите с ними, спите с ними — вы всегда с ними. Так подружитесь с ними!» — жизнерадостно говорила девчушка, которая водила его на прогулки четыре раза в неделю. Ему нравилось, когда она веселила его своей молодой девичьей игручестью и наивностью. И ему не нравилась когда она уходила. Как ушла и в очередной раз, оставив Аркадия на скамейке, в зеленом парке, в окружении двух забавно круглых кустарников. Она хотела мороженое, сама и его покормить. Старик молился, но она, похихикивая, обещала через минутку вернуться уже со сладкими шариками. Старика на этот раз ударило сильнее обычного. Предоставленный только себе с посредничеством обессиленных нервов, он запаниковал. Одержимость захватила его, вырываясь наружу в виде кричащей боли. В парке в эту минуту бродили радостные люди, взрослые и маленькие. Группку маленьких ребят крик дедушки очень удивил. Любопытные мальчишки подошли к нему и уставились на интересный объект. Один особенно пытливый даже потянул пальчик к стариковскому носу, на кончике которого зависла слеза.«Только не руки!» — что было мочи закричал Аркадий, взмолившись, но это не распугало ребятню. Наоборот, они рассмеялись: объект оказался чрезвычайно интересным и смешным. Опасение старика только раззадорило их подшутить над дедом. Сначала руки грозно налетали, словно потомки той, что показывал чертов дядя, а потом добрались до шеи. Не нужно было даже настоящего удушения, глаза из орбит и так уже почти выкатились. Не увидит он падающие шарики мороженого и не услышит рыдание девчушки у своих ног, потому что сердце уже старое, остановить смерть от ужаса уже не в силах.

Когда я открыл глаза, я не видел ничего, кроме бурлящей реки, которая вырывалась из моего нутра на встречу с белоснежной поверхностью унитаза: реальность набухала на периферии моего восприятия необъятными пиксилями плохого цифрового фотоаппарата. В этот момент я понял, что действительность, которая меня окружала, растворилась в потоке зловонной жижи, успешно достигшей своей конечной точки — канализиционного канала. Вместе с взбушевавшемся рвотным рефлексом из меня уходило по уже известному маршруту это безотчетное ощущение радости и легкости моего бытия — я словно оказался на оборотной стороне того огрызка бумаги, с которого когда вдыхали в себя дурманящие порошки, а теперь вытирают липкий от алкогольных излишеств стол. Бренность и ничтожность человеческой жизни пропитала белесую даль офисного завсегдатая, оставив на ней уродливые морщины и едкие пятна радости. Потоки беспорядочных мыслей обосновались в трущобах размякших уродливых морщин. Я не мог найти поводья моего сознания, и оттого оно с невероятной настойчивостью вглядывалось в раздувающиеся пятна радостной спеси, и все более уютно устраивалась на трибунах морщинистой поверхности. В одиночестве мистического стадиона я вглядывался на арену своих неуемных дум и страстей. Их беспорядочное кровавое сражение приводило меня в ужас. Конферансье этого жестокого торжества — радость — ехидно улыбалась, вызывая на бой все новых персонажей моей жизни — проточного озера, в котором даже самые острые и грузные камни теряли свою резкость.

Тошнотворное чувство меня не покидало. Я лишь безропотно смирился с ним, сглатывая все новые попытки моего тела извергнуть из меня бывшее чувство радостного переживания. Я лежал на кафельном полу и едкие пары свежей мочи оседали на стенках моих дыхательных путей. Я не мог закрыть свои глаза — я оставался наедине с навязчивым аттракционом алкогольного отравления, который с резвостью юного жеребца уносил меня на рубленые вершины реальности, с высоты которых жизнь растворялась в туманном бассейне бушующей реки.

Я вглядывался в омертвевшее от боли тело, но не находил в нем жизни. Лишь увидев как немощные мышцы придают кисти руки цельное и вызывающий абрис кулака, намекнул мне о моей власти над животным организмом, который так уютно и добродушно меня обхаживает, вынашивая плоды моего мироощущения.

Эти плоды давали во мне корни. Они пронизывали тонкой нитью мое существо, заставляя мое сердце снова и снова загонять кровь в тесные проемы моих жил.

Но вот туман рассеялся. Кулак креп. Все больше жизни находил я в своем распоряжении. И вот уже дорогу домой озарило воскресшее солнце. А впереди меня с поникшей головой покидал праздник самый назойливый его участник, которого прозвали «радость». Прозвали невзначай. Не вдохнул зловонье пустоты и одиночества, которыми он щедро одаряет, если не находит в тебе изобилие твердых корней и паутины ожиданий… как одарил меня, положив в подарочную коробку чувство тревоги и безотчетного страха перед пустым горизонтом и рыхлой почвой.