Повинуясь душевному порыву, чья природа останется для нас загадкой, Степан опустил руку в глубокий карман и добыл оттуда мелочь. Неполную горсть.
Добавить в моё избранное
6 мин, 33 сек 18527
Усмехнувшись чему-то своему, вытянул из медно-никелевой кучки пятирублевую монету, повертел в пальцах и запустил так, чтобы покатилась — то есть ребром вперед.
Вышло не очень.
Совершив два коротких и звонких кувырка, непокорный кругляш изменил траекторию и шмыгнул с дорожки в траву.
«Вот ведь»… — нахмурился Степан.
Не так он задумывал.
Совсем не так.
Монете был план: катиться прямо и красиво, даря ощущение гармонии, а потом завалиться набок, исчерпав ход, и явить небу либо блестящую плоскость решки с рельефной цифрой пять, либо гордого двуглавого орла.
И можно тогда элегантно продефилировать мимо, оставив кому-нибудь нечаянную радость ништяка. Почувствовать себя меценатом, истинное благородство которого состоит в том, чтобы дарить счастье, не ожидая признательности.
Но ведь нет. Нет, нет и нет!
Она не покатилась.
Она не осталась лежать золотой рыбкой на светло-сером берегу асфальта.
Она упрыгала в некошеные зеленые дебри и затерялась.
Кто найдет ее теперь?
Крушение надежд получилось столь ощутимым, что Степан даже совсем остановился. Деньгам не следует оказываться в земле. Не увидит никто. Заржавеют. И вообще… Жалко!
О, несправедливость! Высшее и чистое вновь подбито на взлете.
Разочарованный крушением мечт, удрученный вернувшейся обыденностью, Степан нагнулся и, проявляя изрядную сноровку, принялся шевелить июньскую траву (нередко ведь и сам подбирал копейку-другую, да и пустыми бутылками не брезговал в тяжелые-то годы).
Да сейчас же, ага. Только ее и видели — пропала деньга.
«Твою мать»… — пробормотал несостоявшийся меценат и выпрямился.
«Твою»… — начал он было повторно, но не завершил фразы.
Тонко и зябко взвыло на самой границе слуха — звуком, приличествующим разве что баньши — и от этого потустороннего воя вдруг как-то очень противно потянуло в животе и побежал вниз по позвоночнику липкий ручеек пота.
Мысль об утерянных кровных больше не занимала Степана. Он плотно зажмурился и замер, отказываясь понимать. Потом осторожно раскрыл глаза.
Парк был на месте. Но парк был иным.
Ни голосов, ни машин.
И нет вечного давления в ухе, низкого гула — совокупности всех голосов и машин — не замечаемого по городской привычке. Тихо так, как станет в гробу.
Заломило в голове. Будто начал наливаться под кожей холодным свинцом огромный и странный карбункул. О-ла-ла… Вздыбилась на загривке рудиментарная шерсть, а руки пошли в тряску; и бежать бы во все лопатки, да ноги не слушаются — прямо скажем, предательские получились у Степана ноги. А ведь не карбункул никакой это, ох, не карбункул… Стальным дулом уперся в затылок Степану леденяще тяжелый взгляд.
Медленно, вовсе без желания — как идем в домоуправление или к зубному, то есть от извечного нашего и обрыдшего «некуда деваться» к такому же неизбежному«что поделаешь» — Степан начал разворот. Всем корпусом, поскольку шея окаменела и отказывалась вращать голову.
Левое плечо назад, правое вперед, смотреть точно перед собой — и двинулись березы строем слева направо, поплыл асфальт, и появился наконец тот, кто появился.
«… мать»… — выдохнул бы Степан, но не имел такой возможности, ибо дыхание, как говорится, сперло.
При виде чёрта трудно усомниться, что он — именно чёрт.
Вот и этот был таким. Настоящим.
Не аксессуары делают нас людьми, напротив — мы придаем смысл вещам. Так устроено везде, и Преисподняя — не исключение.
Суть чёрта в том, чтобы пугать. Чтобы сделать нам страшно. Просто страшно — вот главное в нечисти.
Полупрозрачность не снижала достоверности, перед Степаном был он. Пусть без рогов, козлиной бородки и увенчанного пикой хвоста. А вместо копыт, которые принято ожидать у чертей, на ногах красовались отличные сандалии, просвечивающие, как и сам их обладатель, насквозь.
В лице жителя ада читалась усмешка и, пожалуй, скука, не лишенная, впрочем, искры любопытства. И была эта искра желтой — в левом, бездонно-голубом глазу. Правый же имел вертикальный зрачок и постоянно мерцал. Степан немедля уставился в него и больше не мог оторваться (здесь я предложил бы читателю образ железной мухи, пролетающей над магнитом). А раз не мог, то и не увидел, что обыкновенная, в общем-то, сорочка с широким воротником доходит чёрту до колен, служа подобием плаща. Кто-то даже назвал бы ее туникой, но можно твердо сказать, что она — именно сорочка, потому что уж сорочку-то от туники мы отличить умеем.
— Ну, вот и все, — констатировал чёрт, закончив разглядывать душу изнутри (проницательный читатель уже и сам догадался, зачем непростой глаз…
— Что… Все? — Губы Степана наконец-то подчинились.
— Как… Все… Совсем?
Черт кивнул. Голубой глаз помутнел и потерял глубину — как бы оброс стеклом, черным и блестящим.
Вышло не очень.
Совершив два коротких и звонких кувырка, непокорный кругляш изменил траекторию и шмыгнул с дорожки в траву.
«Вот ведь»… — нахмурился Степан.
Не так он задумывал.
Совсем не так.
Монете был план: катиться прямо и красиво, даря ощущение гармонии, а потом завалиться набок, исчерпав ход, и явить небу либо блестящую плоскость решки с рельефной цифрой пять, либо гордого двуглавого орла.
И можно тогда элегантно продефилировать мимо, оставив кому-нибудь нечаянную радость ништяка. Почувствовать себя меценатом, истинное благородство которого состоит в том, чтобы дарить счастье, не ожидая признательности.
Но ведь нет. Нет, нет и нет!
Она не покатилась.
Она не осталась лежать золотой рыбкой на светло-сером берегу асфальта.
Она упрыгала в некошеные зеленые дебри и затерялась.
Кто найдет ее теперь?
Крушение надежд получилось столь ощутимым, что Степан даже совсем остановился. Деньгам не следует оказываться в земле. Не увидит никто. Заржавеют. И вообще… Жалко!
О, несправедливость! Высшее и чистое вновь подбито на взлете.
Разочарованный крушением мечт, удрученный вернувшейся обыденностью, Степан нагнулся и, проявляя изрядную сноровку, принялся шевелить июньскую траву (нередко ведь и сам подбирал копейку-другую, да и пустыми бутылками не брезговал в тяжелые-то годы).
Да сейчас же, ага. Только ее и видели — пропала деньга.
«Твою мать»… — пробормотал несостоявшийся меценат и выпрямился.
«Твою»… — начал он было повторно, но не завершил фразы.
Тонко и зябко взвыло на самой границе слуха — звуком, приличествующим разве что баньши — и от этого потустороннего воя вдруг как-то очень противно потянуло в животе и побежал вниз по позвоночнику липкий ручеек пота.
Мысль об утерянных кровных больше не занимала Степана. Он плотно зажмурился и замер, отказываясь понимать. Потом осторожно раскрыл глаза.
Парк был на месте. Но парк был иным.
Ни голосов, ни машин.
И нет вечного давления в ухе, низкого гула — совокупности всех голосов и машин — не замечаемого по городской привычке. Тихо так, как станет в гробу.
Заломило в голове. Будто начал наливаться под кожей холодным свинцом огромный и странный карбункул. О-ла-ла… Вздыбилась на загривке рудиментарная шерсть, а руки пошли в тряску; и бежать бы во все лопатки, да ноги не слушаются — прямо скажем, предательские получились у Степана ноги. А ведь не карбункул никакой это, ох, не карбункул… Стальным дулом уперся в затылок Степану леденяще тяжелый взгляд.
Медленно, вовсе без желания — как идем в домоуправление или к зубному, то есть от извечного нашего и обрыдшего «некуда деваться» к такому же неизбежному«что поделаешь» — Степан начал разворот. Всем корпусом, поскольку шея окаменела и отказывалась вращать голову.
Левое плечо назад, правое вперед, смотреть точно перед собой — и двинулись березы строем слева направо, поплыл асфальт, и появился наконец тот, кто появился.
«… мать»… — выдохнул бы Степан, но не имел такой возможности, ибо дыхание, как говорится, сперло.
При виде чёрта трудно усомниться, что он — именно чёрт.
Вот и этот был таким. Настоящим.
Не аксессуары делают нас людьми, напротив — мы придаем смысл вещам. Так устроено везде, и Преисподняя — не исключение.
Суть чёрта в том, чтобы пугать. Чтобы сделать нам страшно. Просто страшно — вот главное в нечисти.
Полупрозрачность не снижала достоверности, перед Степаном был он. Пусть без рогов, козлиной бородки и увенчанного пикой хвоста. А вместо копыт, которые принято ожидать у чертей, на ногах красовались отличные сандалии, просвечивающие, как и сам их обладатель, насквозь.
В лице жителя ада читалась усмешка и, пожалуй, скука, не лишенная, впрочем, искры любопытства. И была эта искра желтой — в левом, бездонно-голубом глазу. Правый же имел вертикальный зрачок и постоянно мерцал. Степан немедля уставился в него и больше не мог оторваться (здесь я предложил бы читателю образ железной мухи, пролетающей над магнитом). А раз не мог, то и не увидел, что обыкновенная, в общем-то, сорочка с широким воротником доходит чёрту до колен, служа подобием плаща. Кто-то даже назвал бы ее туникой, но можно твердо сказать, что она — именно сорочка, потому что уж сорочку-то от туники мы отличить умеем.
— Ну, вот и все, — констатировал чёрт, закончив разглядывать душу изнутри (проницательный читатель уже и сам догадался, зачем непростой глаз…
— Что… Все? — Губы Степана наконец-то подчинились.
— Как… Все… Совсем?
Черт кивнул. Голубой глаз помутнел и потерял глубину — как бы оброс стеклом, черным и блестящим.
Страница 1 из 2
