Повинуясь душевному порыву, чья природа останется для нас загадкой, Степан опустил руку в глубокий карман и добыл оттуда мелочь. Неполную горсть.
Добавить в моё избранное
6 мин, 33 сек 18528
— За что?! Чего я такого сделал?! — воскликнул Степан раненой чайкой, и в крике этом слились воедино недоумение, ужас, возмущение, растерянность и мольба.
— За все.
— Чёрт моргнул обоими глазами, и они перекрасились в индиго.
— Ты, дорогой мой, ничего хорошего в жизни не сделал. Кошек в детстве гонял? Было. Ташкину куклу спёр и волосы ей повыдёргивал, садист-фетишист? Зафиксировано. Рупь пейсят советских денег у Клавдеи увел?
— Помилосердствуйте!
Непривычное слово испугало и без того дрожащего Степана, как бы само вывалившись изо рта. Чёрт замолчал и глянул с интересом.
— Помилосердствуйте! — повторил Степан увереннее, отметив силу слова.
— Кто же судит дитя?! То ж сто лет назад… Я ж не осознавал… Мне ж было-то… — Неважно, — отрезал чёрт.
— В нашей системе все намерения фиксируются в непрерывном списке, от рождения и до… — не договорил, провел ладонью по горлу и хмыкнул, явно наслаждаясь эффектом.
Степан стоял сам не свой: руки безвольны, ноги не держат, подбородок вниз, только глаза блуждают в поиске выхода. Но выхода нет — пустынный и притихший парк, немая улица за ним, мертвые стекла пятиэтажек и словно нарисованное, неподвижное небо.
Осознав, что пропал уже окончательно, Степан рухнул на колени, пребольно ушибившись об асфальт, и забормотал смиренно и безнадежно:
— За что? Помилосердствуйте… Чёрт щелкнул пальцами. В воздухе проплыла пятирублевка, совсем недавно разыскиваемая Степаном в траве. Она летела медленно, поворачиваясь то орлом, то решкой, то полосатым ребром — пять засечек, пробел, пять засечек — Степан только сейчас их посчитал.
'1998' — отпечаталось с монеты на сетчатку глаза, и денежка пропала. Не иначе как снова затерялась в траве.
— Понимаешь ли, драгоценный мой… — Наслаждаясь тембром собственного голоса, чёрт повторил:
— Драгоцен-ный мой… Единственный раз в жизни предоставили тебе момент. Ты мог подарить-таки людям что-то безвозмездно, повинуясь лишь доброте своей души. У тебя был полный карман никчемной мелочи. Разожми пальцы, пусть просыплется, как корм для голубей, и иди себе дальше! Но ты опять пожмотничал, Федосеев! (Детское слово в сочетании с фамилией резануло слух Степана).
— Выбрал пятак — да и тот так, чтобы вышло никак, — продолжил чёрт рифмованной околесицей, довольно улыбнулся, заслуженно признавая себя поэтом, и вернулся к прозе.
— И раскаялся ты в доброте своей, и полез в травку, чтобы вернуть пожертвованное, снять оное с алтаря в карман. Затем полез? Ну, отвечай!
Грозный и громовой голос оглушил несчастного. Не зная, что сказать, Степан только кивал и жалко поглядывал снизу вверх на своего собеседника, гневно сверкавшего очами.
— Ну вот, — чёрт окинул парк пылающим взором, да пытливо так окинул — будто залез под каждый листочек, — теперь тебе искать. Вечно. Вставай.
— Да как же это… — взмолился Степан, не меняя положения.
— Как ее тут найти? Я не хочу! Не буду я!
Но против воли нечистого — не попрешь. Поднялся и машинально отряхнул колени.
— Ты захочешь.
— Голос чёрта звучал насмешливо.
— Теперь это все, что тебе интересно. Ничего не будет больше — только ты, парк и пропавшая монета. Сизиф думает о камне, толкаемом в гору, а ты будешь искать. Начали… Степан очнулся. Грохотом накатил город: визжали дети на игровой площадке, переругивались собаки, гудели автомобили. Тонкие трещины рассекали старый асфальт, образуя рисунок наподобие паутины.
«Наверное, из-за них-то и укатилась, пошла по трещинке, раз-два-три вдоль и оп-п-ля… Где-то здесь она»… — забормотал себе под нос Степан. И начал.
С тех пор его всегда видят в парке. Рыщет вдоль дорожек, поглядывая — зырк-зырк — не подобрал ли кто? Иногда, не выдержав томления, на четвереньках прочесывает газоны и дикую поросль. Вляпывается в собачье и человеческое, идет домой отмываться и неизменно возвращается.
«По-прежнему только о себе, — хмыкнул чёрт, подбрасывая на ладони пятирублевку.»
— А ведь полный карман мелочи как был, так и остался. Сунь руку, дурень, набери да выброси звонкую горсть на дорогу, тут тебе и зачтется. Ан нет, все роется и роется в траве… Все ради себя: брать и не отдавать. Забавный старик. Жаль, помрет скоро, и тогда уже не помочь«.»
Чёрт растер монету в порошок и дунул. Закружилась металлическая пыль.
Невидимый для всех, он расправил крылья и, взмахнув ими с силой, людям непостижимой, направился прямиком на небо.
— За все.
— Чёрт моргнул обоими глазами, и они перекрасились в индиго.
— Ты, дорогой мой, ничего хорошего в жизни не сделал. Кошек в детстве гонял? Было. Ташкину куклу спёр и волосы ей повыдёргивал, садист-фетишист? Зафиксировано. Рупь пейсят советских денег у Клавдеи увел?
— Помилосердствуйте!
Непривычное слово испугало и без того дрожащего Степана, как бы само вывалившись изо рта. Чёрт замолчал и глянул с интересом.
— Помилосердствуйте! — повторил Степан увереннее, отметив силу слова.
— Кто же судит дитя?! То ж сто лет назад… Я ж не осознавал… Мне ж было-то… — Неважно, — отрезал чёрт.
— В нашей системе все намерения фиксируются в непрерывном списке, от рождения и до… — не договорил, провел ладонью по горлу и хмыкнул, явно наслаждаясь эффектом.
Степан стоял сам не свой: руки безвольны, ноги не держат, подбородок вниз, только глаза блуждают в поиске выхода. Но выхода нет — пустынный и притихший парк, немая улица за ним, мертвые стекла пятиэтажек и словно нарисованное, неподвижное небо.
Осознав, что пропал уже окончательно, Степан рухнул на колени, пребольно ушибившись об асфальт, и забормотал смиренно и безнадежно:
— За что? Помилосердствуйте… Чёрт щелкнул пальцами. В воздухе проплыла пятирублевка, совсем недавно разыскиваемая Степаном в траве. Она летела медленно, поворачиваясь то орлом, то решкой, то полосатым ребром — пять засечек, пробел, пять засечек — Степан только сейчас их посчитал.
'1998' — отпечаталось с монеты на сетчатку глаза, и денежка пропала. Не иначе как снова затерялась в траве.
— Понимаешь ли, драгоценный мой… — Наслаждаясь тембром собственного голоса, чёрт повторил:
— Драгоцен-ный мой… Единственный раз в жизни предоставили тебе момент. Ты мог подарить-таки людям что-то безвозмездно, повинуясь лишь доброте своей души. У тебя был полный карман никчемной мелочи. Разожми пальцы, пусть просыплется, как корм для голубей, и иди себе дальше! Но ты опять пожмотничал, Федосеев! (Детское слово в сочетании с фамилией резануло слух Степана).
— Выбрал пятак — да и тот так, чтобы вышло никак, — продолжил чёрт рифмованной околесицей, довольно улыбнулся, заслуженно признавая себя поэтом, и вернулся к прозе.
— И раскаялся ты в доброте своей, и полез в травку, чтобы вернуть пожертвованное, снять оное с алтаря в карман. Затем полез? Ну, отвечай!
Грозный и громовой голос оглушил несчастного. Не зная, что сказать, Степан только кивал и жалко поглядывал снизу вверх на своего собеседника, гневно сверкавшего очами.
— Ну вот, — чёрт окинул парк пылающим взором, да пытливо так окинул — будто залез под каждый листочек, — теперь тебе искать. Вечно. Вставай.
— Да как же это… — взмолился Степан, не меняя положения.
— Как ее тут найти? Я не хочу! Не буду я!
Но против воли нечистого — не попрешь. Поднялся и машинально отряхнул колени.
— Ты захочешь.
— Голос чёрта звучал насмешливо.
— Теперь это все, что тебе интересно. Ничего не будет больше — только ты, парк и пропавшая монета. Сизиф думает о камне, толкаемом в гору, а ты будешь искать. Начали… Степан очнулся. Грохотом накатил город: визжали дети на игровой площадке, переругивались собаки, гудели автомобили. Тонкие трещины рассекали старый асфальт, образуя рисунок наподобие паутины.
«Наверное, из-за них-то и укатилась, пошла по трещинке, раз-два-три вдоль и оп-п-ля… Где-то здесь она»… — забормотал себе под нос Степан. И начал.
С тех пор его всегда видят в парке. Рыщет вдоль дорожек, поглядывая — зырк-зырк — не подобрал ли кто? Иногда, не выдержав томления, на четвереньках прочесывает газоны и дикую поросль. Вляпывается в собачье и человеческое, идет домой отмываться и неизменно возвращается.
«По-прежнему только о себе, — хмыкнул чёрт, подбрасывая на ладони пятирублевку.»
— А ведь полный карман мелочи как был, так и остался. Сунь руку, дурень, набери да выброси звонкую горсть на дорогу, тут тебе и зачтется. Ан нет, все роется и роется в траве… Все ради себя: брать и не отдавать. Забавный старик. Жаль, помрет скоро, и тогда уже не помочь«.»
Чёрт растер монету в порошок и дунул. Закружилась металлическая пыль.
Невидимый для всех, он расправил крылья и, взмахнув ими с силой, людям непостижимой, направился прямиком на небо.
Страница 2 из 2
