Ольга выглядела вполне прилично, не смотря на полное отсутствие косметики. Можно сказать, была хорошенькой. И не скажешь, что в остром женском отделении лежит. Если смотреть исключительно на лицо, разумеется. И не читать истории болезни. И не говорить с лечащим врачом Оленьки — именно так ласково её и называл Егор Андреевич. Не удивительно, особенно если учитывать ангельскую наружность девушки. Золотистые вьющиеся волосы (тёмные корни уже видны, голова немытая, три злорадных «ха-ха»), огромные синие глаза (в обрамлении не менее синих кругов).
Добавить в моё избранное
9 мин, 13 сек 14057
Но не сложилось.
— У меня тут вопрос назрел повышенной важности. Есть у нас одна пациентка — сегодня привели на консультацию, с виду дебют шизофрении, но… Историю Оленьки я изложила коротко, но обстоятельно, уже на ходу (торчать рядом со свежим трупом глупо, а моего монстра другие люди всё равно не увидят, если мы оба, конечно, этого не захотим), умудрившись попутно выкурить ещё одну сигарету. Рйанэе-кха почесал острый подбородок, над чем-то напряжённо думая.
— Знаешь, похоже, что она не сумасшедшая, эта ваша Оленька. По крайней мере, не была сумасшедшей, когда к вам попала, — сказал он наконец.
— Глаза, разделанное тело… — Это не всё. Когда её выводили, я мельком, можно сказать, боковым зрением, увидела кого-то… или что-то. На тебя, вроде, совсем не похоже. Оно было кривым каким-то и вроде бы мохнатым.
— Если кривое и мохнатое — то это Жора. Он тебе пытался телепатически напомнить, чтоб ты нормального корма купила. А если серьёзно, то очень похоже. Правда, меня смущает это «пока не поверишь — не увидишь». Но всякое может быть. Захотела отомстить хахалю. Отомстила. А что дальше делать не знает, вот и задала ограничения и для самой себя, и для своего спутника. А помнишь, как у нас это было?
— Помню, — я улыбнулась — себе прошлой, верещащей от того, что пятерня, высунувшаяся из-под кровати, ухватила меня за ногу. Себе, пятнадцатилетней и верящей в сказки. Преимущественно страшные. Что поделаешь, ярко выраженный творческий тип — одно не понятно, зачем я пошла в клинические психологи.
— Надо очень сильно поверить или очень сильно захотеть. Хорошо, что я верила не в то, что ты меня сожрёшь, а в то, что просто схватишь. А всё, что будет после, есть тайна покрытая мраком. Про ограничения и то, как они работают, ты мне уже сам объяснял.
Рйанэе-кха мило улыбнулся, демонстрируя острые зубы — это я отчётливо видела; из парка мы уже вышли и пустынная улица, окружавшая нас, была размежевана оранжевым светом фонарей.
— Объяснял. После того, как чаем с коньяком отпоил. Хорошо, что ты не только смогла, но и захотела слушать. Оленька же явно не хочет. Надеюсь, ты не собираешься ей втихую объяснять, что она нормальна и показывать меня?
— Ага. Видишь, уже халат надела и бегу, — я фыркнула.
— Оленька, похоже, уже и сама «поехала». Кроме того, у многих есть свои чудовища. Но немногие могут совладать с ними. Это грустно, но случается.
— Я б иначе сказал. У многих есть чудовища. Но немногие могут совладать с собой и узнать, зачем именно чудовища нужны.
Я кивнула и свернула в ближайший тёмный двор, увлекая Рйанэе-кха следом. Мы в основном ходили дворами после «охоты». Он имел дурную привычку лезть обниматься даже перепачкавшись по самые острые уши, по самые витые рога в крови. Впрочем, я не сердилась. Как и он не сердился на то, что зимой я курю в квартире.
— А все «зачем», все смыслы, — добавила я, — определяем только мы, люди.
— У меня тут вопрос назрел повышенной важности. Есть у нас одна пациентка — сегодня привели на консультацию, с виду дебют шизофрении, но… Историю Оленьки я изложила коротко, но обстоятельно, уже на ходу (торчать рядом со свежим трупом глупо, а моего монстра другие люди всё равно не увидят, если мы оба, конечно, этого не захотим), умудрившись попутно выкурить ещё одну сигарету. Рйанэе-кха почесал острый подбородок, над чем-то напряжённо думая.
— Знаешь, похоже, что она не сумасшедшая, эта ваша Оленька. По крайней мере, не была сумасшедшей, когда к вам попала, — сказал он наконец.
— Глаза, разделанное тело… — Это не всё. Когда её выводили, я мельком, можно сказать, боковым зрением, увидела кого-то… или что-то. На тебя, вроде, совсем не похоже. Оно было кривым каким-то и вроде бы мохнатым.
— Если кривое и мохнатое — то это Жора. Он тебе пытался телепатически напомнить, чтоб ты нормального корма купила. А если серьёзно, то очень похоже. Правда, меня смущает это «пока не поверишь — не увидишь». Но всякое может быть. Захотела отомстить хахалю. Отомстила. А что дальше делать не знает, вот и задала ограничения и для самой себя, и для своего спутника. А помнишь, как у нас это было?
— Помню, — я улыбнулась — себе прошлой, верещащей от того, что пятерня, высунувшаяся из-под кровати, ухватила меня за ногу. Себе, пятнадцатилетней и верящей в сказки. Преимущественно страшные. Что поделаешь, ярко выраженный творческий тип — одно не понятно, зачем я пошла в клинические психологи.
— Надо очень сильно поверить или очень сильно захотеть. Хорошо, что я верила не в то, что ты меня сожрёшь, а в то, что просто схватишь. А всё, что будет после, есть тайна покрытая мраком. Про ограничения и то, как они работают, ты мне уже сам объяснял.
Рйанэе-кха мило улыбнулся, демонстрируя острые зубы — это я отчётливо видела; из парка мы уже вышли и пустынная улица, окружавшая нас, была размежевана оранжевым светом фонарей.
— Объяснял. После того, как чаем с коньяком отпоил. Хорошо, что ты не только смогла, но и захотела слушать. Оленька же явно не хочет. Надеюсь, ты не собираешься ей втихую объяснять, что она нормальна и показывать меня?
— Ага. Видишь, уже халат надела и бегу, — я фыркнула.
— Оленька, похоже, уже и сама «поехала». Кроме того, у многих есть свои чудовища. Но немногие могут совладать с ними. Это грустно, но случается.
— Я б иначе сказал. У многих есть чудовища. Но немногие могут совладать с собой и узнать, зачем именно чудовища нужны.
Я кивнула и свернула в ближайший тёмный двор, увлекая Рйанэе-кха следом. Мы в основном ходили дворами после «охоты». Он имел дурную привычку лезть обниматься даже перепачкавшись по самые острые уши, по самые витые рога в крови. Впрочем, я не сердилась. Как и он не сердился на то, что зимой я курю в квартире.
— А все «зачем», все смыслы, — добавила я, — определяем только мы, люди.
Страница 3 из 3
