Разбитое зеркало

Я напружинилась и пожирала его глазами. Я должна была это понять. На кого он похож? На кого? Я ощущала, что в этом — ключ ко всему: и к седовласому грустному карлику, и к деве в чёрном монашеском платье, и к ослепительным демонам, пившим алый нектар из моих иссыхающих вен… И к этому лесу, к этой реке, где мы встретились, — точно две куклы, которых ребёнок, бездумно играя, сшибает белыми пластмассовыми лбами.

— Эва, — сказал он, словно заклиная.

Я подняла онемевшие пальцы и невольно коснулась его призывно разомкнутых губ. Губ, сохранивших вкус моего короткого имени, густо пахнущего древностью и душными садами Междуречья, где мудрые змеи с рубиновыми полными тоски глазами скользят по ветвям, между перламутровых сверкающих плодов… — Адам, — прошептала я.

— Меня зовут не Адам. Ты же знаешь.

— Я знаю.

Но он был моим Адамом, а я была Евой, бесстыдной и обнажённой. А змеем была та река, что горела в ночи антрацитом, река искушавшая, звавшая и обещавшая… — Эва, — сказал он.

— Послушай. Так не может больше продолжаться. Я люблю тебя.

Я молчала. Молчало всё моё тело в цепях речного мрака и холода. Молчала река, молчали деревья, стоявшие вокруг, точно виселицы. Мы поднялись и молча стояли друг против друга. Я — обнажённая, бледная, полупрозрачная. Он — тёмный, одетый, почти растворённый во тьме. Только лицо и безумно взлетавшие руки тускло мерцали.

— Я люблю тебя, Эва, — повторил он.

— Нет, не так. Эва, пойми, это бесконечно больше, чем любовь. Ты одна в этом мире можешь меня понять, и лишь я один понимаю тебя. Все вокруг — чужие, другие, далёкие. Только мы с тобой одной крови. Нас обоих призвала эта ночь, пока остальные спят, словно мёртвые, даже не зная, что есть этот лес, эта река, эта ночь. Мы одинокие волки, Эва, любимая, но даже одинокому волку нужна пара. И я знаю, ты — моя пара, моя половина, моё повторение.

— Он затих. Его руки грели мои — окоченевшие и напряжённые, точно два оточенных остро клинка… Я молчала. Молчала громада чёрного леса, молчала река, чёрным шлейфом скользившая между берегов.

Я молчала, и это молчание грозило упасть между нами, как гильотина.

— Может быть, всё же тебе одеться? — спросил он тревожно.

— Ты вся ледяная.

— Нет. Мне не холодно.

— Это невозможно.

— Возможно. Ты знаешь, этой ночью два графа выпили всю мою кровь, до последней капли. А карлик в лиловом камзоле забрал моё сердце. Оно было чёрное, абсолютно чёрное, как будто сгорело уже много лет назад… Теперь у меня нет ни крови, ни сердца. Я не могу чувствовать холод и не могу любить, Адам.

— Меня зовут не Адам.

— Я знаю. Но я тоже, наверное, уже не Эва. У Эвы было сердце и кровь, а во мне одна пустота и холод. Один граф был в чёрном цилиндре, он целовал меня в шею, а другой чертил на моей груди тайные знаки. Ты видишь?

— Ты сумасшедшая, Эва. Но и я тоже. Мы оба сумасшедшие. Мы оба хотим ускользнуть из этого мира, и разрушаем себя. Мы отщепенцы, мы — ошибка в плане мироздания. Если бы не ты, я давно бы покончил со всем этим адом. Одному это просто не вынести. Ты просто не знаешь… ты ещё так молода… Но мы не одни, нас двое, двое безумцев, двое беглецов из темницы реальности.

— Нет, — ответила я, — Ты ошибаешься. Ты не безумен. Я — да, а ты — нет. Ты всё перепутал.

— О чём ты?

Его лицо искажалось, как это бывает во сне. И моё, наверное, тоже. Моё лицо и его… Глаза. Изгиб его губ. Я поняла.

Я поняла, на кого он похож.

Мои пальцы скрючились в чёрных перчатках из ночной темноты, царапая и раздирая.

— Мы едины, Эва, — сказал. Я молчала. Я смотрела в его глаза. В мои глаза.

— Мы двойники. Мы хотим одного и того же. Я — твоё отражение, а ты — моё.

— Нет, — ответила я.

— Неправда.

— Мне казалось, что это река говорит моим глухим и бесстрастным голосом. Что чёрные капли стекают с моих обмороженных губ. Но это была только я. Я и никто другой в этом мире.

— Ложь. Обман. Ты ничего не понял. Это верно, ты — моё отражение, но я — не твоё. Если бы я была твоим отражением, ты бы испытывал ко мне совсем иные чувства. Ты бы хотел сделать со мной то же самое, что я хочу сделать с тобой. Так же, как и с любым другим зеркалом, в котором я вижу своё лицо.

Он побледнел.

— Что же?

— Разбить его.

И я это сделала.

Всё длилось буквально одно мгновение. Может быть, меньше. Он заскользил по траве, склеенной инеем, по крутому склизкому берегу. А затем сорвался и полетел в раскалённую холодом пасть кипящей реки… Я видела руку. Веер его растопыренных пальцев, отрезанных чёрным ножом воды. Затем и этот огрызок плоти проглотила река. Он исчез из вида, исчез из мира — бесшумно, необратимо, как будто захлопнулась крышка гроба.

Я закрыла глаза. Не потому, что не хотела смотреть.