С детства прибиваясь по «Некрономикону», я рано начал внушать своим родителям определенные опасения. Творение безумного араба Абд-аль-Хазреда заменило мне в годы детства букварь и приключения Буратино. По нему я учился читать, писать и сочинять стихи для возлюбленных…
Добавить в моё избранное
8 мин, 57 сек 1548
Еще в школе я в совершенстве знал арабский, ацтекский и ми-го. Мои опыты с вызыванием Азатота и Хастура создали мне широкую известность в районо и милиции. Неудивительно, что, когда мне исполнилось восемнадцать, меня не захотели брать в армию. Мне здорово помогли в этом результаты одного моего эффектного фокуса с дальней телепортацией. Когда в тот раз мне все же удалось вернуть нашего военкома из путешествия к Альдебарану, я в тот же день получил белый билет, а спустя еще несколько часов был надолго водворен в специальную палату вместе с беднягой военкомом. Нечего и говорить, что я был на седьмом небе от счастья из-за такого поворота событий. Хуже было то, что после этого казуса ни один вуз (а я мечтал об археологии) не собирался принимать меня на учебу, причем исключительно по медицинским показаниям.
После семилетних мытарств я поступил в зооветеринарный институт и там быстро сошелся характерами с профессором Николаем Набумбо, сыном знатной ивановской текстильщицы и некоего племенного вождя, приезжавшего в советские времена в Душанбе в порядке генетического обмена между соцстранами.
Профессор преподавал у нас зоологию беспозвоночных и среди студентов числился настоящим оригиналом. Его выгнали некогда из университета за растление малолетних, потом из медицинского института — за мелкие шалости в прозекторской. В зооветеринарном он нашел свое счастье, так как в вопросах половых и видовых различий отличался поистине демократической широтой взглядов. Меня привлекала в нем разносторонняя эрудиция. Профессор без видимого напряжения цитировал самые ужасные места из «Безымянных культов» фон Юнцта,«Книги Дагона» и страшной Livre d«Ivonis, а уж вуду было его настоящим коньком. Долгие зимние вечера мы с Николаем Акомбовичем проводили в маленькой лаборатории профессора, пропахшей гадючьей кровью и запахами допотопных фолиантов, в надежде открыть новые тайны мистического искусства Великих Древних.»
Когда я перешел на второй курс, у профессора неожиданно выросли два лишних щупальца, и он слег в больницу. Это было как нельзя более некстати, ибо приближалась сессия, и я крепко расссчитывал на помощь Набумбо. Мне нужно было подготовить для воздействия на экзаменаторов волшебное Слово Сехменкенхепа, без использования которого мои шансы на сдачу зачета по анатомии парнокопытных были близки к нулю. Дни шли, сессия приближалась, а профессор так и отлеживался после наркоза на комфортабельной больничной койке. Более того, в его отсутствие злые языки в институте воспряли духом и активно подкапывались под научный авторитет больного коллеги, за глаза называя его садистом и скотоложцем.
Наконец, катастрофа грянула. Накануне сессии ученый совет единогласно постановил лишить моего покровителя кафедры. Именно в этот день он выписался из больницы, и я позвонил ему, чтобы поведать о постигших нас несчастьях.
— Твоя приезжай ко мне, — решительно сказал профессор после минутного раздумья.
— Моя творить большое вуду. Твоя помогать. Твоя покупать на птичий рынок жирный черный курица!
— Да, босс, — сказал я и со всех ног бросился выполнять поручение чудаковатого ученого.
Через час я стоял на пороге профессорской квартиры. В руках у меня бился упитанный бройлер цвета мокрого асфальта, а под мышкой торчал в газетном свертке томик «Откровений Глааки», купленный по оказии в метро. Набумбо предупредил меня, чтобы я не заходил раньше времени в гостиную, и протянул мне точно такое же облачение, в каком был сам. Оно состояло из зеленой полиуретановой юбочки и ритуального ожерелья вуду, которое профессор изготовил собственноручно из нанизанных на леску пластмассовых позвонков.
Торопливо переодевшись, я вошел в комнату. На мраморном анатомическом столе, служившем профессору ложем, был начертан губной помадой Древний Знак. В ритуальной жаровне горело бледным пламенем сухое горючее. Набумбо взял у меня курицу и, дрожа от возбуждения, свернул ей плоскогубцами шею.
— Моя творить вуду! — провозгласил он, потрясая куриной тушкой.
— О, Итакуа, Вендиго, Хастур и Гноф-Кех! Йэ, Шуб-Ниггурат, козел женского пола с еще одной тысячей таких же, как он! Взгляните на этого бройлера! То же будет и с вами всеми, если вы сей же час не явите мне своей готовности к сотрудничеству! Ты, Ньярлатхотеп, что служит шестеркой при Внешних Богах и при их тупом пахане Азатоте! Отправь к нам немедленно одного из своих слуг, дабы он исполнял и творил исключительно нашу волю!
Закончив это страшное заклинание, профессор на всякий случай еще раз повторил то же самое по сотовому телефону, затем оторвал несчастной куре голову и протянул все то, что осталось, мне. Я знал свою часть магического ритуала наизусть, поэтому удалился с куриной тушкой и жаровней на кухню и приступил к делу. Набумбо тем временем колотил в бубен и время от времени выкрикивал в мобильник все новые и новые страшные приказы и заклятья.
После семилетних мытарств я поступил в зооветеринарный институт и там быстро сошелся характерами с профессором Николаем Набумбо, сыном знатной ивановской текстильщицы и некоего племенного вождя, приезжавшего в советские времена в Душанбе в порядке генетического обмена между соцстранами.
Профессор преподавал у нас зоологию беспозвоночных и среди студентов числился настоящим оригиналом. Его выгнали некогда из университета за растление малолетних, потом из медицинского института — за мелкие шалости в прозекторской. В зооветеринарном он нашел свое счастье, так как в вопросах половых и видовых различий отличался поистине демократической широтой взглядов. Меня привлекала в нем разносторонняя эрудиция. Профессор без видимого напряжения цитировал самые ужасные места из «Безымянных культов» фон Юнцта,«Книги Дагона» и страшной Livre d«Ivonis, а уж вуду было его настоящим коньком. Долгие зимние вечера мы с Николаем Акомбовичем проводили в маленькой лаборатории профессора, пропахшей гадючьей кровью и запахами допотопных фолиантов, в надежде открыть новые тайны мистического искусства Великих Древних.»
Когда я перешел на второй курс, у профессора неожиданно выросли два лишних щупальца, и он слег в больницу. Это было как нельзя более некстати, ибо приближалась сессия, и я крепко расссчитывал на помощь Набумбо. Мне нужно было подготовить для воздействия на экзаменаторов волшебное Слово Сехменкенхепа, без использования которого мои шансы на сдачу зачета по анатомии парнокопытных были близки к нулю. Дни шли, сессия приближалась, а профессор так и отлеживался после наркоза на комфортабельной больничной койке. Более того, в его отсутствие злые языки в институте воспряли духом и активно подкапывались под научный авторитет больного коллеги, за глаза называя его садистом и скотоложцем.
Наконец, катастрофа грянула. Накануне сессии ученый совет единогласно постановил лишить моего покровителя кафедры. Именно в этот день он выписался из больницы, и я позвонил ему, чтобы поведать о постигших нас несчастьях.
— Твоя приезжай ко мне, — решительно сказал профессор после минутного раздумья.
— Моя творить большое вуду. Твоя помогать. Твоя покупать на птичий рынок жирный черный курица!
— Да, босс, — сказал я и со всех ног бросился выполнять поручение чудаковатого ученого.
Через час я стоял на пороге профессорской квартиры. В руках у меня бился упитанный бройлер цвета мокрого асфальта, а под мышкой торчал в газетном свертке томик «Откровений Глааки», купленный по оказии в метро. Набумбо предупредил меня, чтобы я не заходил раньше времени в гостиную, и протянул мне точно такое же облачение, в каком был сам. Оно состояло из зеленой полиуретановой юбочки и ритуального ожерелья вуду, которое профессор изготовил собственноручно из нанизанных на леску пластмассовых позвонков.
Торопливо переодевшись, я вошел в комнату. На мраморном анатомическом столе, служившем профессору ложем, был начертан губной помадой Древний Знак. В ритуальной жаровне горело бледным пламенем сухое горючее. Набумбо взял у меня курицу и, дрожа от возбуждения, свернул ей плоскогубцами шею.
— Моя творить вуду! — провозгласил он, потрясая куриной тушкой.
— О, Итакуа, Вендиго, Хастур и Гноф-Кех! Йэ, Шуб-Ниггурат, козел женского пола с еще одной тысячей таких же, как он! Взгляните на этого бройлера! То же будет и с вами всеми, если вы сей же час не явите мне своей готовности к сотрудничеству! Ты, Ньярлатхотеп, что служит шестеркой при Внешних Богах и при их тупом пахане Азатоте! Отправь к нам немедленно одного из своих слуг, дабы он исполнял и творил исключительно нашу волю!
Закончив это страшное заклинание, профессор на всякий случай еще раз повторил то же самое по сотовому телефону, затем оторвал несчастной куре голову и протянул все то, что осталось, мне. Я знал свою часть магического ритуала наизусть, поэтому удалился с куриной тушкой и жаровней на кухню и приступил к делу. Набумбо тем временем колотил в бубен и время от времени выкрикивал в мобильник все новые и новые страшные приказы и заклятья.
Страница 1 из 3
