По городу прогуливалась осень. В аллеях и ботанических садах, стряхивая с себя наряды всех цветов светофора, эротически обнажались деревья. В магазинах и выставочных залах, повторяя и, как бы догоняя природный стриптиз, стремительно обнажались прилавки.
Добавить в моё избранное
9 мин, 24 сек 4437
Веселья — хоть отбавляй!
А вот когда жильцы и прохожие хохотать устали, устроили колдуны новую потеху, что пуще прежней. Закатали они рукава, да и сварганили дракона. Не фанерного, а неизвестно какого, да к тому же рыжего, в голубой горошек. Тут-то смех как штыком смахнуло. Начали развлекаемые каждый по-своему развлекаться. А окончился этот аттракцион так: прохожие из города ушли и концы — в землю. Жильцы же, как жили в казенных домах, так там и остались.
А вот теперь представьте себе безысходность и ужас жильцов, за окнами которых сначала что-то вроде грома шарахнуло, а потом вспыхнул, и по всему небу рассыпался голубой салют. И, чуть позже салюта, по всему горизонту развалился желто-рыжий закат. Представьте себе еще недоразваленные, но уже горящие дома, до которых ни одному государству нет никакого дела: кому нужны многоэтажные черные призраки переливающиеся голубыми искорками? Пни — и возгорится. Кроме того, представьте себе бездомных мутантов с вилами да дубьем разным, что врываются в немногие разваливающиеся, но еще не горящие дома жильцов и, назвавшись государством, навязывают жильцам домов свою бездомную охрану.
Представили? Страшно?
А видели ли вы осенний шторм? Море, как бы предчувствуя очередную зимнюю смерть, рвет себя на части, хрипит с пеной на волнах, молотя свое тело о прибрежные скалы. В каком-то диком восторге обреченности, в каком-то предсмертном озорстве, оно выблевывает из себя мертвые и уже разлагающиеся внутренности: водоросли, ошметки медуз, трупы рыб, пустые панцири крабов, звезды и прочие мокроты. Море выхаркивает из себя, себя же, чтобы, очистившись в муках, умереть.
Плотными цепями, как в психической атаке, могучие волны в полтора-два человеческих роста, переливая свои текучие мускулы и окутываясь туманом свинцовых брызг, четко, без суеты, идут на прибрежные скалы. Одна за другой… Одна за другой… И лишь в конце своего грохочущего пути, каждая поднимается еще выше, выпрямляется и, облачившись в белую предсмертную рубаху, бросается на черные камни. Бросается, разбивается вдребезги и стекает обратно черно-зеленой кровью. А следом уже поднимается другая волна, покрывается туманным саваном и мощным ударом накрывает блестящие скалы… Волны рождаются для гибели. Гибели в безнадежной схватке со скалами. Правда, и скалы рушатся под ударами волн, но эти скалы уже подточены волнами, которые были до этой, последней. А сколько их было до последней? Не многовато ли на одну скалу?
Каждая скала индивидуальна. Каждая волна индивидуальна. Ни одна не повторяет другую. И вот эти неповторимые индивидуальности взрывают свои многотонные, но нежные тела о жесткие и острые уступы. А море, корчась в осеннем безумии, шлет и шлет эти неповторимости на берег, где волны, свято веря в непогрешимость и мудрость своей матери-моря, расшибают могучие тела об изрезанные ветрами каменные груди скал.
И рушатся скалы… И разбиваются волны… Миллионы волн… Единицы скал… А море харкает все новыми и новыми волнами, которые, преисполнившись гордой отвагой и непоколебимой верой в свою родину-море, вновь и вновь идут на самоубийство, не столько сокрушая скалы, сколько выполняя роль мусорщиков, очищающих черно-зеленую бездонность от исполнившейся жизни. Ведь жизнь и зима несовместимы… Кстати, а что вы думаете насчет врага, который не сдается? Ну что же с ним, не сдающимся, делать? Классик советует уничтожать. Верю. И даже попробую привести пример. Итак, хорошо вооруженный неприятель штурмует не менее хорошо вооруженный город приятеля. Отдельно взятый город приятеля и неизвестно откуда взявшийся неприятель.
Глупый неприятель, конечно же, попросит своих неприятных приятелей (тоже, кстати, неприятелей) бузовать тараном в ворота города до тех пор, пока вероятному приятелю это не надоест, и он не капитулирует. Я правильно говорю? Так вот, это глупый неприятель. А теперь посмотрим на умного неприятеля.
Умный неприятель, выбрав осеннее время предзимнего столетия, забросит наиболее неприятного из своих приятелей в город приятелей и станет ждать результатов. А когда кооператив экстра-колдунов, очистив моря от жизни и смерти, пустит в город приятеля красного пету… — пардон, — желтого дракона в голубой горошек, умный неприятель засучит рукава на обеих руках. А так как рука руку моет, то он, умыв руки, левой рукой будет помогать жильцам обороняться от желтого дракона в неприятный горошек, правой же поможет самому неприятелю драконно-желтого цвета.
Как вы уже поняли, левой рукой можно оказывать только левую помощь. Именно поэтому, разочаровавшись в государстве, которое левой рукой моет правую, а правой, естественно, левую, жильцы, покинув никем не охраняемые дома, превратятся в прохожих. Прохожим же нет дела ни до правой, ни до левой руки. Поэтому жильцы-оборотни абсолютно равнодушно отдадут неохраняемый город мутантам в кротовьих шкурках и манто. Кротовьи же шкурки, обожженные голубым салютом и хмуро-желтым радиоактивным дождем, греть перестанут совсем.
А вот когда жильцы и прохожие хохотать устали, устроили колдуны новую потеху, что пуще прежней. Закатали они рукава, да и сварганили дракона. Не фанерного, а неизвестно какого, да к тому же рыжего, в голубой горошек. Тут-то смех как штыком смахнуло. Начали развлекаемые каждый по-своему развлекаться. А окончился этот аттракцион так: прохожие из города ушли и концы — в землю. Жильцы же, как жили в казенных домах, так там и остались.
А вот теперь представьте себе безысходность и ужас жильцов, за окнами которых сначала что-то вроде грома шарахнуло, а потом вспыхнул, и по всему небу рассыпался голубой салют. И, чуть позже салюта, по всему горизонту развалился желто-рыжий закат. Представьте себе еще недоразваленные, но уже горящие дома, до которых ни одному государству нет никакого дела: кому нужны многоэтажные черные призраки переливающиеся голубыми искорками? Пни — и возгорится. Кроме того, представьте себе бездомных мутантов с вилами да дубьем разным, что врываются в немногие разваливающиеся, но еще не горящие дома жильцов и, назвавшись государством, навязывают жильцам домов свою бездомную охрану.
Представили? Страшно?
А видели ли вы осенний шторм? Море, как бы предчувствуя очередную зимнюю смерть, рвет себя на части, хрипит с пеной на волнах, молотя свое тело о прибрежные скалы. В каком-то диком восторге обреченности, в каком-то предсмертном озорстве, оно выблевывает из себя мертвые и уже разлагающиеся внутренности: водоросли, ошметки медуз, трупы рыб, пустые панцири крабов, звезды и прочие мокроты. Море выхаркивает из себя, себя же, чтобы, очистившись в муках, умереть.
Плотными цепями, как в психической атаке, могучие волны в полтора-два человеческих роста, переливая свои текучие мускулы и окутываясь туманом свинцовых брызг, четко, без суеты, идут на прибрежные скалы. Одна за другой… Одна за другой… И лишь в конце своего грохочущего пути, каждая поднимается еще выше, выпрямляется и, облачившись в белую предсмертную рубаху, бросается на черные камни. Бросается, разбивается вдребезги и стекает обратно черно-зеленой кровью. А следом уже поднимается другая волна, покрывается туманным саваном и мощным ударом накрывает блестящие скалы… Волны рождаются для гибели. Гибели в безнадежной схватке со скалами. Правда, и скалы рушатся под ударами волн, но эти скалы уже подточены волнами, которые были до этой, последней. А сколько их было до последней? Не многовато ли на одну скалу?
Каждая скала индивидуальна. Каждая волна индивидуальна. Ни одна не повторяет другую. И вот эти неповторимые индивидуальности взрывают свои многотонные, но нежные тела о жесткие и острые уступы. А море, корчась в осеннем безумии, шлет и шлет эти неповторимости на берег, где волны, свято веря в непогрешимость и мудрость своей матери-моря, расшибают могучие тела об изрезанные ветрами каменные груди скал.
И рушатся скалы… И разбиваются волны… Миллионы волн… Единицы скал… А море харкает все новыми и новыми волнами, которые, преисполнившись гордой отвагой и непоколебимой верой в свою родину-море, вновь и вновь идут на самоубийство, не столько сокрушая скалы, сколько выполняя роль мусорщиков, очищающих черно-зеленую бездонность от исполнившейся жизни. Ведь жизнь и зима несовместимы… Кстати, а что вы думаете насчет врага, который не сдается? Ну что же с ним, не сдающимся, делать? Классик советует уничтожать. Верю. И даже попробую привести пример. Итак, хорошо вооруженный неприятель штурмует не менее хорошо вооруженный город приятеля. Отдельно взятый город приятеля и неизвестно откуда взявшийся неприятель.
Глупый неприятель, конечно же, попросит своих неприятных приятелей (тоже, кстати, неприятелей) бузовать тараном в ворота города до тех пор, пока вероятному приятелю это не надоест, и он не капитулирует. Я правильно говорю? Так вот, это глупый неприятель. А теперь посмотрим на умного неприятеля.
Умный неприятель, выбрав осеннее время предзимнего столетия, забросит наиболее неприятного из своих приятелей в город приятелей и станет ждать результатов. А когда кооператив экстра-колдунов, очистив моря от жизни и смерти, пустит в город приятеля красного пету… — пардон, — желтого дракона в голубой горошек, умный неприятель засучит рукава на обеих руках. А так как рука руку моет, то он, умыв руки, левой рукой будет помогать жильцам обороняться от желтого дракона в неприятный горошек, правой же поможет самому неприятелю драконно-желтого цвета.
Как вы уже поняли, левой рукой можно оказывать только левую помощь. Именно поэтому, разочаровавшись в государстве, которое левой рукой моет правую, а правой, естественно, левую, жильцы, покинув никем не охраняемые дома, превратятся в прохожих. Прохожим же нет дела ни до правой, ни до левой руки. Поэтому жильцы-оборотни абсолютно равнодушно отдадут неохраняемый город мутантам в кротовьих шкурках и манто. Кротовьи же шкурки, обожженные голубым салютом и хмуро-желтым радиоактивным дождем, греть перестанут совсем.
Страница 2 из 3
