По городу прогуливалась осень. В аллеях и ботанических садах, стряхивая с себя наряды всех цветов светофора, эротически обнажались деревья. В магазинах и выставочных залах, повторяя и, как бы догоняя природный стриптиз, стремительно обнажались прилавки.
Добавить в моё избранное
9 мин, 24 сек 4439
И так как все же осень принесла дракона, а не дракон — осень, то греться от предзимних холодов мутанты поползут к дракону.
Как уже понял все еще не изорвавший мою рукопись читатель, город побежден. Но! Но, читатель, вспомни одну домашнюю сценку — комнатный паук поедает комнатную же муху. Итак, для начала, она попадает в липкую паутину и начинает протестующе брыкаться. К ней тут же спешит паук. Нет, не для того, чтобы распутать. Наоборот — запутать. Запутав, паук извлекает из своего волосатого тела абсолютно лысую иглу и вводит в тело мухи. Через иглу он, в соответствии с паучьей кулинарией, впрыскивает некоторое вещество, превращающее внутренности мухи из несъедобных органов во вполне питательный коктейль, который, по истечении кулинарного времени, можно будет преспокойно высосать, не опасаясь расстройства паучьего желудка от чересчур грубой пищи.
Как вы видите, пищеварение паука происходит вне его организма. Или, проще говоря, в самом городе приятеля. Или, еще проще — уличные бои без выстрелов проводит пятая колонна.
Итак, неприятный дракон введен, жильцы мутировали, прохожие эмигрировали. Остается добиться того, чтобы несъедобные органы превратились в однородную кашицу. Для этого умный неприятель и скрещивает слонов и мух, пауков и зубчатые колесики, крейсеры и подводные лодки, волны и водоросли… И, конечно же, мутантов с желтым неприятелем. Итак, слон, превратившийся в муху, начинает медленно, волна за волной, выбрасывать из себя жизнь на безжизненно-черные лысые горы и скалы, которыми, при внимательном рассмотрении, усеяно все паучье жало.
Жалко? Страшно? Холодно?
Уже смешно?
Да, осень уютна лишь тогда, когда смотришь на ее грязевые дожди из окна хоть разваливающегося, но охраняемого — не все ли равно кем? — дома. Как приятно быть жильцом своего дома, у которого во всех окнах целы стекла, а двери надежно заперты! И пусть протекает крыша, со стен желтым дождем осыпаются старые обои, а рассохшиеся половицы требовательно визжат. Пусть! Зато есть дом. А обои можно переклеить, крышу — залатать, половицы пробить стальными гвоздями. И даже окна можно занавесить добрым старым зеленым сукном, чтобы не видеть перелетных стай сидящих на чемоданах прохожих, уже успевших спрятать концы в землю и теперь, со страхом взирающих на трухлявые пьедесталы, где дедушку с перстом незаметно заменила девушка с дуплом… Все это лишь суетный круговорот: закончится ночь, наступит день, закончится осень, наступит зима… А настоящий жилец — жилец-не-оборотень, никогда не станет прохожим. Даже если его силой вышвырнут из дома, он будет всегда искать свой дом. Он вечно будет кружить вокруг развалин своего дома и охранять их, уже не надеясь ни на какое государство, а потому уподобляясь ему. Жилец будет кружить до тех пор, пока умирающая, сходящая с ума и истекающая стройными шеренгами родина, не разобьет его о прибрежные камни… Все эти мысли и воспоминания — откуда они только взялись?! — навеял на меня темный осенний лес, где я, потомственный прохожий, перед выходом на берег, вбивал в хрупкую промерзшую землю свои концы.
Как уже понял все еще не изорвавший мою рукопись читатель, город побежден. Но! Но, читатель, вспомни одну домашнюю сценку — комнатный паук поедает комнатную же муху. Итак, для начала, она попадает в липкую паутину и начинает протестующе брыкаться. К ней тут же спешит паук. Нет, не для того, чтобы распутать. Наоборот — запутать. Запутав, паук извлекает из своего волосатого тела абсолютно лысую иглу и вводит в тело мухи. Через иглу он, в соответствии с паучьей кулинарией, впрыскивает некоторое вещество, превращающее внутренности мухи из несъедобных органов во вполне питательный коктейль, который, по истечении кулинарного времени, можно будет преспокойно высосать, не опасаясь расстройства паучьего желудка от чересчур грубой пищи.
Как вы видите, пищеварение паука происходит вне его организма. Или, проще говоря, в самом городе приятеля. Или, еще проще — уличные бои без выстрелов проводит пятая колонна.
Итак, неприятный дракон введен, жильцы мутировали, прохожие эмигрировали. Остается добиться того, чтобы несъедобные органы превратились в однородную кашицу. Для этого умный неприятель и скрещивает слонов и мух, пауков и зубчатые колесики, крейсеры и подводные лодки, волны и водоросли… И, конечно же, мутантов с желтым неприятелем. Итак, слон, превратившийся в муху, начинает медленно, волна за волной, выбрасывать из себя жизнь на безжизненно-черные лысые горы и скалы, которыми, при внимательном рассмотрении, усеяно все паучье жало.
Жалко? Страшно? Холодно?
Уже смешно?
Да, осень уютна лишь тогда, когда смотришь на ее грязевые дожди из окна хоть разваливающегося, но охраняемого — не все ли равно кем? — дома. Как приятно быть жильцом своего дома, у которого во всех окнах целы стекла, а двери надежно заперты! И пусть протекает крыша, со стен желтым дождем осыпаются старые обои, а рассохшиеся половицы требовательно визжат. Пусть! Зато есть дом. А обои можно переклеить, крышу — залатать, половицы пробить стальными гвоздями. И даже окна можно занавесить добрым старым зеленым сукном, чтобы не видеть перелетных стай сидящих на чемоданах прохожих, уже успевших спрятать концы в землю и теперь, со страхом взирающих на трухлявые пьедесталы, где дедушку с перстом незаметно заменила девушка с дуплом… Все это лишь суетный круговорот: закончится ночь, наступит день, закончится осень, наступит зима… А настоящий жилец — жилец-не-оборотень, никогда не станет прохожим. Даже если его силой вышвырнут из дома, он будет всегда искать свой дом. Он вечно будет кружить вокруг развалин своего дома и охранять их, уже не надеясь ни на какое государство, а потому уподобляясь ему. Жилец будет кружить до тех пор, пока умирающая, сходящая с ума и истекающая стройными шеренгами родина, не разобьет его о прибрежные камни… Все эти мысли и воспоминания — откуда они только взялись?! — навеял на меня темный осенний лес, где я, потомственный прохожий, перед выходом на берег, вбивал в хрупкую промерзшую землю свои концы.
Страница 3 из 3
