В полшестого утра, когда неверные бледные лучи рассвета пробрались в палату сквозь толстые больничные стекла, к Семену Ивановичу пришла Боль. Высокая белогривая девушка в сером, она присела к нему на кровать и начала почти ласково тормошить, улыбаясь плотно сжатыми губами.
Добавить в моё избранное
9 мин, 0 сек 8019
— А-а… х-ха… — проснулся Семен Иванович.
— Доброе утро, — прощебетала Боль, наклоняясь к нему и улыбаясь теперь уже во весь рот. Семен Иванович увидел ее десны, и изо всех сил зажмурил открытые было глаза.
— Уйди, — низким хриплым голосом попросил он, — оставь меня. С утра пораньше… как невовремя.
— А я всегда невовремя, — грустновато сказала девушка, — что поделать. Не ждут меня обычно. Но ты-то знал, что я приду сегоднячко? Ведь знал, а? Чего молчишь?
Семен Иванович приоткрыл одно веко и увидел белки ее глаз — пустые, покрытые по краям бордовой сеточкой вен, без зрачков. Белки смеялись.
— Уйди, а?
— Не-е-ет, — покачала она головой, — раз уж я тут с тобой… будем сегодня кричать?
Семен заскрипел зубами.
— Не будем.
— Да-а-а? — защебетала она, наклоняясь к нему и тыкая негнущимися синеватыми пальцами в живот, печень, горло, — будем, и еще как… а вот так? А вот та-а-а-ак?
— Чтоб ты сдохла! — закричал Семен Иванович, корчась в постели, — чтоб тебя черти забрали! Сестра! Сестра, твою мать!
Зацокали каблучки, и в палату заглянуло веснушчатое личико в белом колпачке.
— У вас опять боли?
— Да! У меня! Черт возьми, давай же коли скорее, не стой!
Личико нахмурилось.
— Вам доктор больше не велели. Вениамин Игоревич сказали — нельзя столько колоть… — В гробу я его видал! Коли, не видишь что ли — загибаюсь!
Потная рука Семена Ивановича комкала одеяло. Девушка в сером, примерившись, уперлась ему обеими руками в грудь, и больной задохнулся.
— Вениамин Игоревич не вел… Семен стал страшно ругаться. Медсестра терпеливо ждала у двери.
Немного отдышавшись, он понял, что так ничего не добьется.
— Ну зови его сюда!
— А его нет, — сказало личико.
— Проклятье! А кто есть?
— Дежурный доктор. Петр Кузьмич… — Ну так зови! Зови его, пока я тебе глотку не вырвал!
Каблучки зацокали по коридору. Неторопливо и обиженно.
— Как ты думаешь, он согласится? — задумчиво спросила Семена девушка, приглаживая белую прядь — на еще один укол?
— Надеюсь, — выдохнул Семен и опять прикрыл глаза, — видеть тебя больше не могу.
— А ты меня не видь, — посоветовала ему Боль, и вновь улыбнулась, показывая ему рот без десен, — ты меня чу-у-увствуй… Но Семен Иванович не закричал, только закусил губу. Капелька крови вяло выкатилась из-под прокушенной кожи. Он ждал. Терпеть оставалось недолго.
Когда скрипнула дверь, налитыми страданием глазами Семен различил высокую фигуру в расстегнутом халате, стекла на носу и старомодную бородку клинышком.
— Вот этот, Петр Кузьмич… — Дайте карту. Что у вас, больной?
Семен Иванович нашел в себе силы приподняться на локте.
— Что у меня? У меня две шлюхи в палате! Одна приперлась ни свет ни заря, у другой нет для меня ампулы пэйнкиллера!
Бородатый листал карту.
— Вы и так превысили норму потребления препарата в два с лишним раза. Побочные эффекты… привыкание, галлюцинации… мы не можем допустить.
Семен Иванович рассмеялся было, но откуда-то из глубин груди, клокоча, стала подступать к горлу темная взбудораженная кровь.
— Доктор, родной — почти прошептал Семен, — я же подыхаю. Ты же видишь. Что мне привыкание… что мне галики… пусть она уколет.
Глаза за стеклами видели многое. Они сочувствовали Семену Ивановичу и понимали его чисто человеческую правоту.
— Два кубика, — сказал Петр Кузьмич веснушкам, и зачем-то для убедительности показал сестре два пальца, — в обед столько же. И вечером, если… Док осекся, сунул сестре карту в руки и вышел.
Если дотянет до вечера — равнодушно закончил про себя фразу Семен Иванович. Игла вонзилась в руку, и звуки вокруг стали тише, и мысли потихоньку начали путаться.
Сидящая у изголовья Боль надула губки.
— Нечестно, — обиженно протянул искривившийся рот.
Семен Иванович, отключаясь, и плакал и смеялся одновременно.
— А ты думала, сука, тебе тут Олимпийские игры… — и закашлялся, но неопасно, слегка. Сплюнул просочившуюся кровь в таз. Ватный шелест заползал в уши, топил в себе сознание, пел колыбельную.
Он заснул.
Башня выходила на славу — почти в его рост, прочная, красивая, из разноцветных кубиков. Семен, тогда еще просто Семка, ползал вокруг нее по полу, надстраивая подпорки и боковые башенки, поменьше. Сделал дверь из большого магнита буквой П, налепил на него несколько гвоздей крест-накрест — получились ворота с почти всамделишной решеткой. Отошел полюбоваться, оперся рукой о сиденье стула — какие они тогда были огромные, столы и стулья. Полюбовался на башню, вернее — уже почти на замок, радостно подумал, что с одного броска тапочком она не рухнет, бросать придется не раз и даже не два, а значит удовольствие продлится дольше обычного.
— Доброе утро, — прощебетала Боль, наклоняясь к нему и улыбаясь теперь уже во весь рот. Семен Иванович увидел ее десны, и изо всех сил зажмурил открытые было глаза.
— Уйди, — низким хриплым голосом попросил он, — оставь меня. С утра пораньше… как невовремя.
— А я всегда невовремя, — грустновато сказала девушка, — что поделать. Не ждут меня обычно. Но ты-то знал, что я приду сегоднячко? Ведь знал, а? Чего молчишь?
Семен Иванович приоткрыл одно веко и увидел белки ее глаз — пустые, покрытые по краям бордовой сеточкой вен, без зрачков. Белки смеялись.
— Уйди, а?
— Не-е-ет, — покачала она головой, — раз уж я тут с тобой… будем сегодня кричать?
Семен заскрипел зубами.
— Не будем.
— Да-а-а? — защебетала она, наклоняясь к нему и тыкая негнущимися синеватыми пальцами в живот, печень, горло, — будем, и еще как… а вот так? А вот та-а-а-ак?
— Чтоб ты сдохла! — закричал Семен Иванович, корчась в постели, — чтоб тебя черти забрали! Сестра! Сестра, твою мать!
Зацокали каблучки, и в палату заглянуло веснушчатое личико в белом колпачке.
— У вас опять боли?
— Да! У меня! Черт возьми, давай же коли скорее, не стой!
Личико нахмурилось.
— Вам доктор больше не велели. Вениамин Игоревич сказали — нельзя столько колоть… — В гробу я его видал! Коли, не видишь что ли — загибаюсь!
Потная рука Семена Ивановича комкала одеяло. Девушка в сером, примерившись, уперлась ему обеими руками в грудь, и больной задохнулся.
— Вениамин Игоревич не вел… Семен стал страшно ругаться. Медсестра терпеливо ждала у двери.
Немного отдышавшись, он понял, что так ничего не добьется.
— Ну зови его сюда!
— А его нет, — сказало личико.
— Проклятье! А кто есть?
— Дежурный доктор. Петр Кузьмич… — Ну так зови! Зови его, пока я тебе глотку не вырвал!
Каблучки зацокали по коридору. Неторопливо и обиженно.
— Как ты думаешь, он согласится? — задумчиво спросила Семена девушка, приглаживая белую прядь — на еще один укол?
— Надеюсь, — выдохнул Семен и опять прикрыл глаза, — видеть тебя больше не могу.
— А ты меня не видь, — посоветовала ему Боль, и вновь улыбнулась, показывая ему рот без десен, — ты меня чу-у-увствуй… Но Семен Иванович не закричал, только закусил губу. Капелька крови вяло выкатилась из-под прокушенной кожи. Он ждал. Терпеть оставалось недолго.
Когда скрипнула дверь, налитыми страданием глазами Семен различил высокую фигуру в расстегнутом халате, стекла на носу и старомодную бородку клинышком.
— Вот этот, Петр Кузьмич… — Дайте карту. Что у вас, больной?
Семен Иванович нашел в себе силы приподняться на локте.
— Что у меня? У меня две шлюхи в палате! Одна приперлась ни свет ни заря, у другой нет для меня ампулы пэйнкиллера!
Бородатый листал карту.
— Вы и так превысили норму потребления препарата в два с лишним раза. Побочные эффекты… привыкание, галлюцинации… мы не можем допустить.
Семен Иванович рассмеялся было, но откуда-то из глубин груди, клокоча, стала подступать к горлу темная взбудораженная кровь.
— Доктор, родной — почти прошептал Семен, — я же подыхаю. Ты же видишь. Что мне привыкание… что мне галики… пусть она уколет.
Глаза за стеклами видели многое. Они сочувствовали Семену Ивановичу и понимали его чисто человеческую правоту.
— Два кубика, — сказал Петр Кузьмич веснушкам, и зачем-то для убедительности показал сестре два пальца, — в обед столько же. И вечером, если… Док осекся, сунул сестре карту в руки и вышел.
Если дотянет до вечера — равнодушно закончил про себя фразу Семен Иванович. Игла вонзилась в руку, и звуки вокруг стали тише, и мысли потихоньку начали путаться.
Сидящая у изголовья Боль надула губки.
— Нечестно, — обиженно протянул искривившийся рот.
Семен Иванович, отключаясь, и плакал и смеялся одновременно.
— А ты думала, сука, тебе тут Олимпийские игры… — и закашлялся, но неопасно, слегка. Сплюнул просочившуюся кровь в таз. Ватный шелест заползал в уши, топил в себе сознание, пел колыбельную.
Он заснул.
Башня выходила на славу — почти в его рост, прочная, красивая, из разноцветных кубиков. Семен, тогда еще просто Семка, ползал вокруг нее по полу, надстраивая подпорки и боковые башенки, поменьше. Сделал дверь из большого магнита буквой П, налепил на него несколько гвоздей крест-накрест — получились ворота с почти всамделишной решеткой. Отошел полюбоваться, оперся рукой о сиденье стула — какие они тогда были огромные, столы и стулья. Полюбовался на башню, вернее — уже почти на замок, радостно подумал, что с одного броска тапочком она не рухнет, бросать придется не раз и даже не два, а значит удовольствие продлится дольше обычного.
Страница 1 из 3
