Родниковый лёд сладок… Пить талую воду родникового льда можно нежно — лишь касаясь губами, как при первом поцелуе, можно — страстно и горячо — чтобы холод пронзал до самого сердца, и дыхание замирало где-то глубоко внутри… Родниковый лёд жарок.
Добавить в моё избранное
5 мин, 21 сек 13994
Он обжигает до боли, прежде чем наполнить душу невыносимым холодом… Вот и Варяше — тонкой и гибкой, как ветвь ивы, с волосами огненными, как само солнце, с глазами, полными озёр, в тот вечер казалось, что пьёт она в объятиях любимого родниковый лёд — нежно и страстно, горячо — пока он не наполнил её душу мертвенным холодом… Сестричка, что стало с тобою? — спрашивала у неё младшая, Юляша, которой всегда Варяша поверяла свои тайны — а какие тайны может хранить девичье сердце? Только объятия любимого, только лунный свет над озером, только сладкий родниковый лёд, сжигающий холодом до смерти… — Что стало с тобою?… А Варяша лишь смотрела на багровые тучи на горизонте — цвета застывшей крови у самой кромки — и молчала — а холод жёг сердце. И было больно — но и сама она понимала, что это — её ошибка. Почему поверила призраку, полевому ветру, на вечер принявшему обличье человеческое? Варяшенька, сестричка, что же стало с тобой в тот вечер?
Вечер сменяется ночью, а за ночью приходит утро. Но для Варяши утра не было — полевой ветер, принявший обличье человеческое, осыпал её поцелуями и вдыхал в её грудь искры родникового льда… Запечатал он своё имя в девушке, не сказав его вслух, вот только подарок его не был желанным.
… Ходила Варяша к ведьме — но сильней всяких заговоров и проклятий оказалась дочь полевого ветра — и как ни старались — младенец родился в срок. Живая, бойкая, прехорошенькая девочка. С глазами цвета ветров, с волосами, в которых запуталась песня степей, с сердцем, отданным людям… Да только счастья ей не было — без отца, при живой матери как сиротка росла — дед с бабкой её привечают, тётка родная — как сестричка любимая, а Варяша ходит мимо — будто и нет у неё дочери. Родниковый лёд крепко сковал её душу — холодным панцирем, щитом от всего — даже от любви к собственной дочери… Родниковый лёд горек, да кромка у него острая — раз порежешься — всю жизнь рана будет болеть да кровоточить. А уж если душу изранит — умирает душа от ран таких, чахнет и гаснет огонь жизни в ледяной клетке — как птица весенняя, попавшая в неволю.
Рыся к маме тянулась — да только та и не улыбнётся, не посмотрит на родное дитя. А девочка росла красавицей да умницей, и носилась по степям с детворой, как отец её — ветер-полевик, и домой уж затемно возвращалась. Переживали за непоседу дедушка с бабушкой, Юляша по лугам искала племянницу — но всегда девочка домой возвращалась, да прощения просила за то, что за неё волновались, и её ласки, улыбки могли растопить лёд. Любой — но не родниковый. Не самый крепкий, не самый холодный… Беды в семье не ждали. Да только ведь не спрашивает она разрешения, чтобы прийти. Ох, неспокойно было у Юляши на душе, когда Рыся на речку с подружками попросилась — да только так девочка плакала и умоляла, что сдалась она, да тайком дала ей разрешение. Уж вечер на дворе — все подружки вернулись — а Рыси нет с ними. Девочки и ответить ничего не могли, только плечами пожимали. Дед с бабкой в слёзы, Юляша бегает, кличет Рысю, и на речке была, и все поляны избегала — нет Рыси нигде. А Варяше будто и всё равно — есть дочь или нет — бродит по дому, как неживая, ни на кого не смотрит. Да видно, всё-таки и в её сердце осталось немного тепла — для матери и для отца — не могла она смотреть, как плачут они по любимой внучке. Решила — найду Рысю — оттаскаю за косы, чтоб больше не повадно было из дома бегать, да деда с бабкою тревожить.
Ночь была лунная и тихая. Под тёплым лёгким ветерком клонились и шептались серебряные травы. Босая, по пыльной дороге, брела Варяша к озеру — там однажды встретила она его — духа полевого, которому на один лишь вечер приглянулась дочь человеческая… Слёзы душили её — здесь, у озера, она рыдала за ним, не в силах забыть глаза цвета летних ветров, да ласковые руки, пахнущие степью и волей, да те слова, которым верила — вернись, молила — да разве ветер удержишь!
А потом вдруг вспомнила, как, стоя над берегом, просила мать-водицу забрать её дитя, что носила в себе. И больно резанула сердце кромка родникового льда. А ведь у Рыськи-то глаза — его, цвета ветров… И, вспомнив, замерла вдруг Варяша. Ведь, небо, что ж она делала — дитя невинное сторонилась, дитя, которого ей подарила её же любовь — пусть так горько она закончилась… — Рыся! — закричала Варяша — и показалось ей, голос услышала от озера. Сердце заколотилось сильнее — и отчего-то стало больно и маятно на душе. Лунный свет скользил по травам и ветвям деревьев — вот уж и озеро — светлое огромное зеркало — разлилось перед нею — и Варяша радостно вздрогнула. Под ветвями серебряной ивы, что полоскалась в чистой озёрной воде, стояла, прислонившись к стволу дерева, её дочь. Волосы девочки волнами спускались по плечам — и казалось, будто сама она стала ивой… — Рыся… — уже тише сказала Варяша, — Пойдём домой. Все тебя заждались… Да только на сердце вдруг стало так тоскливо и больно, что Варяша испугалась. Отчего ж ей так тревожно? Отчего ж Рыся, всегда весёлая и смешливая, стоит тихо, как неживая, и смотрит грустно, не смея подойти ближе?
Вечер сменяется ночью, а за ночью приходит утро. Но для Варяши утра не было — полевой ветер, принявший обличье человеческое, осыпал её поцелуями и вдыхал в её грудь искры родникового льда… Запечатал он своё имя в девушке, не сказав его вслух, вот только подарок его не был желанным.
… Ходила Варяша к ведьме — но сильней всяких заговоров и проклятий оказалась дочь полевого ветра — и как ни старались — младенец родился в срок. Живая, бойкая, прехорошенькая девочка. С глазами цвета ветров, с волосами, в которых запуталась песня степей, с сердцем, отданным людям… Да только счастья ей не было — без отца, при живой матери как сиротка росла — дед с бабкой её привечают, тётка родная — как сестричка любимая, а Варяша ходит мимо — будто и нет у неё дочери. Родниковый лёд крепко сковал её душу — холодным панцирем, щитом от всего — даже от любви к собственной дочери… Родниковый лёд горек, да кромка у него острая — раз порежешься — всю жизнь рана будет болеть да кровоточить. А уж если душу изранит — умирает душа от ран таких, чахнет и гаснет огонь жизни в ледяной клетке — как птица весенняя, попавшая в неволю.
Рыся к маме тянулась — да только та и не улыбнётся, не посмотрит на родное дитя. А девочка росла красавицей да умницей, и носилась по степям с детворой, как отец её — ветер-полевик, и домой уж затемно возвращалась. Переживали за непоседу дедушка с бабушкой, Юляша по лугам искала племянницу — но всегда девочка домой возвращалась, да прощения просила за то, что за неё волновались, и её ласки, улыбки могли растопить лёд. Любой — но не родниковый. Не самый крепкий, не самый холодный… Беды в семье не ждали. Да только ведь не спрашивает она разрешения, чтобы прийти. Ох, неспокойно было у Юляши на душе, когда Рыся на речку с подружками попросилась — да только так девочка плакала и умоляла, что сдалась она, да тайком дала ей разрешение. Уж вечер на дворе — все подружки вернулись — а Рыси нет с ними. Девочки и ответить ничего не могли, только плечами пожимали. Дед с бабкой в слёзы, Юляша бегает, кличет Рысю, и на речке была, и все поляны избегала — нет Рыси нигде. А Варяше будто и всё равно — есть дочь или нет — бродит по дому, как неживая, ни на кого не смотрит. Да видно, всё-таки и в её сердце осталось немного тепла — для матери и для отца — не могла она смотреть, как плачут они по любимой внучке. Решила — найду Рысю — оттаскаю за косы, чтоб больше не повадно было из дома бегать, да деда с бабкою тревожить.
Ночь была лунная и тихая. Под тёплым лёгким ветерком клонились и шептались серебряные травы. Босая, по пыльной дороге, брела Варяша к озеру — там однажды встретила она его — духа полевого, которому на один лишь вечер приглянулась дочь человеческая… Слёзы душили её — здесь, у озера, она рыдала за ним, не в силах забыть глаза цвета летних ветров, да ласковые руки, пахнущие степью и волей, да те слова, которым верила — вернись, молила — да разве ветер удержишь!
А потом вдруг вспомнила, как, стоя над берегом, просила мать-водицу забрать её дитя, что носила в себе. И больно резанула сердце кромка родникового льда. А ведь у Рыськи-то глаза — его, цвета ветров… И, вспомнив, замерла вдруг Варяша. Ведь, небо, что ж она делала — дитя невинное сторонилась, дитя, которого ей подарила её же любовь — пусть так горько она закончилась… — Рыся! — закричала Варяша — и показалось ей, голос услышала от озера. Сердце заколотилось сильнее — и отчего-то стало больно и маятно на душе. Лунный свет скользил по травам и ветвям деревьев — вот уж и озеро — светлое огромное зеркало — разлилось перед нею — и Варяша радостно вздрогнула. Под ветвями серебряной ивы, что полоскалась в чистой озёрной воде, стояла, прислонившись к стволу дерева, её дочь. Волосы девочки волнами спускались по плечам — и казалось, будто сама она стала ивой… — Рыся… — уже тише сказала Варяша, — Пойдём домой. Все тебя заждались… Да только на сердце вдруг стало так тоскливо и больно, что Варяша испугалась. Отчего ж ей так тревожно? Отчего ж Рыся, всегда весёлая и смешливая, стоит тихо, как неживая, и смотрит грустно, не смея подойти ближе?
Страница 1 из 2
