Позади раздался негромкий щелчок. Я моментально среагировал на него, ловко развернулся, выбросил вперёд руки, и в мои ладони с огромной скоростью врезался спелый сочный плод. Этот рефлекс выработался очень давно, у меня хорошо получалось ловить плоды…
Добавить в моё избранное
10 мин, 20 сек 5646
Оставив истекающего соком друга, я схватил карандаш и быстро нацарапал слово «мысли» на огрызке листа подходящего размера. Надпись оказалась не очень разборчивой — руки мои тряслись то ли от страха, то ли от возбуждения. Я в ярости скомкал лист, оторвал новый кусочек и вывел то же слово. Результат меня удовлетворил, и я поспешил вложить в Алана его мысли. Свёрнутая в трубочку бумага аккуратно улеглась в проделанном отверстии.
Но это не помогло. Алан всё так же молчал. Витал в облаках или размышлял на всякие отвлечённые темы — не знаю. На этот раз я не растерялся и почти не расстроился, потому что знал, что нужно делать. Решительно лишив Алана обретённых мыслей, я вновь взялся за карандаш и нацарапал на этом же листке своё имя. Теперь я был в его мыслях.
Это тоже не заставило его заговорить. Мой друг выглядел очень несчастным. Не долго думая, я проделал новую операцию: подарил ему самое большое счастье, которое смог создать. «СЧАСТЬЕ», громадными буквами на полоске бумаги, проходящей через всё его тело. Надпись удалась раза с десятого, а о том, что пришлось пережить Алану, чтобы полоска оказалась внутри, лучше вообще не вспоминать. Зато теперь у него было собственное счастье, такое, какого не было даже у меня.
Тем не менее мне никак не удавалось его разговорить. Не помогали ни мольбы, ни уговоры. Я пригрозил Алану отобрать самое ценное, что у него теперь было — его счастье, если он сейчас же не заговорит. Но он упорно безмолвствовал. Я был в отчаянье. Решив, что словами Алана не убедить, я вытащил из него размокшую полоску бумаги. Может быть, хоть так он поймёт, что шутить я не намерен. Я рассчитывал вернуть бумагу на место, как только упрямец образумится, но от сока она расползалась на глазах, белые клочки оставались на моих пальцах. И ни на одном из них не было букв! Счастье куда-то исчезло, превратилось в мутные тёмные разводы. Пронзённый внезапной догадкой, я трясущимися руками принялся доставать из Алана его мысли. Получилось значительно лучше, чем со счастьем: листок был почти цел, но на нём тоже не было надписи. Всё это время Алан не думал обо мне. Да что там обо мне, он вообще не мыслил! Бездушная тварь! Я схватил его со стола и швырнул в окно. Раздался звон стекла. В этот же момент мой слух различил характерный щелчок — из ближайшей ко мне трубы выстрелили новым грейпфрутом, который забрызгал меня холодным липким соком. Завтрак, первая половина.
Устало опустив руки, я поплёлся к кушетке, упал на неё и уставился на толстую потрескавшуюся линзу, по которой на фоне ошибок кадра стекала кровь Алана. Мои пальцы прилипали друг к другу; я принялся задумчиво облизывать их. Каким прекрасным оказался их вкус! Мой слух различил тихое шипение, щелчок, и тело само дёрнулось к трубе. Но потерявшие сноровку ладони не успели сомкнуться, плод врезался в бетонный пол, вновь оросив меня соком с ног до головы. На полу аппетитно блестели беспорядочно разбросанные куски мякоти. Я с жадностью стал собирать их, отправляя в рот целые горсти. Очень скоро весь мусор был уничтожен, ни под одной трубой не осталось ни одного кусочка. Я слизывал сок со стен, с ржавой столешницы, с краёв норы для мусора, и никак не мог насытиться. Желудок, казалось, вдавливался сам в себя, воздух больно царапал иссушенное горло. Мне нужен был грейпфрут, ещё, ещё, но его не было, трубы и не думали шипеть, до обеда было очень далеко. Я рыскал по помещению, заглядывал во все потайные углы, но не мог найти ничего, пока взгляд не остановился на овале потрескавшегося стекла. По нему всё ещё стекали прозрачные струйки.
Но это не помогло. Алан всё так же молчал. Витал в облаках или размышлял на всякие отвлечённые темы — не знаю. На этот раз я не растерялся и почти не расстроился, потому что знал, что нужно делать. Решительно лишив Алана обретённых мыслей, я вновь взялся за карандаш и нацарапал на этом же листке своё имя. Теперь я был в его мыслях.
Это тоже не заставило его заговорить. Мой друг выглядел очень несчастным. Не долго думая, я проделал новую операцию: подарил ему самое большое счастье, которое смог создать. «СЧАСТЬЕ», громадными буквами на полоске бумаги, проходящей через всё его тело. Надпись удалась раза с десятого, а о том, что пришлось пережить Алану, чтобы полоска оказалась внутри, лучше вообще не вспоминать. Зато теперь у него было собственное счастье, такое, какого не было даже у меня.
Тем не менее мне никак не удавалось его разговорить. Не помогали ни мольбы, ни уговоры. Я пригрозил Алану отобрать самое ценное, что у него теперь было — его счастье, если он сейчас же не заговорит. Но он упорно безмолвствовал. Я был в отчаянье. Решив, что словами Алана не убедить, я вытащил из него размокшую полоску бумаги. Может быть, хоть так он поймёт, что шутить я не намерен. Я рассчитывал вернуть бумагу на место, как только упрямец образумится, но от сока она расползалась на глазах, белые клочки оставались на моих пальцах. И ни на одном из них не было букв! Счастье куда-то исчезло, превратилось в мутные тёмные разводы. Пронзённый внезапной догадкой, я трясущимися руками принялся доставать из Алана его мысли. Получилось значительно лучше, чем со счастьем: листок был почти цел, но на нём тоже не было надписи. Всё это время Алан не думал обо мне. Да что там обо мне, он вообще не мыслил! Бездушная тварь! Я схватил его со стола и швырнул в окно. Раздался звон стекла. В этот же момент мой слух различил характерный щелчок — из ближайшей ко мне трубы выстрелили новым грейпфрутом, который забрызгал меня холодным липким соком. Завтрак, первая половина.
Устало опустив руки, я поплёлся к кушетке, упал на неё и уставился на толстую потрескавшуюся линзу, по которой на фоне ошибок кадра стекала кровь Алана. Мои пальцы прилипали друг к другу; я принялся задумчиво облизывать их. Каким прекрасным оказался их вкус! Мой слух различил тихое шипение, щелчок, и тело само дёрнулось к трубе. Но потерявшие сноровку ладони не успели сомкнуться, плод врезался в бетонный пол, вновь оросив меня соком с ног до головы. На полу аппетитно блестели беспорядочно разбросанные куски мякоти. Я с жадностью стал собирать их, отправляя в рот целые горсти. Очень скоро весь мусор был уничтожен, ни под одной трубой не осталось ни одного кусочка. Я слизывал сок со стен, с ржавой столешницы, с краёв норы для мусора, и никак не мог насытиться. Желудок, казалось, вдавливался сам в себя, воздух больно царапал иссушенное горло. Мне нужен был грейпфрут, ещё, ещё, но его не было, трубы и не думали шипеть, до обеда было очень далеко. Я рыскал по помещению, заглядывал во все потайные углы, но не мог найти ничего, пока взгляд не остановился на овале потрескавшегося стекла. По нему всё ещё стекали прозрачные струйки.
Страница 3 из 3
