Позади раздался негромкий щелчок. Я моментально среагировал на него, ловко развернулся, выбросил вперёд руки, и в мои ладони с огромной скоростью врезался спелый сочный плод. Этот рефлекс выработался очень давно, у меня хорошо получалось ловить плоды…
Добавить в моё избранное
10 мин, 20 сек 5645
Мякоть — прекрасная блестящая мякоть, источающая великолепный тонкий аромат — драгоценнейшим мясом пришельца-агрессора, в борьбе с которым погибло не одно существо. Я с аппетитом принялся поглощать дольку за долькой, смакуя каждый кусочек и, когда мясо закончилось, стал облизывать пальцы, стараясь не оставить на них ни одной капли крепкой сладкой крови. Жизнь прекрасна. Теперь можно ложиться спать.
Проснулся я от громких протестов желудка против принятого вчера деликатеса. Видимо, солдаты, отдававшие жизни ради победы над пришельцем, слишком сильно нашпиговали его своим свинцом, свинец растворился в едкой крови и таким образом пробрался в мой живот. Поднявшись с кушетки, я направился к яме для мусора. Каждый шаг стоил мне очень дорого.
Ковыляя мимо стола, я обратил внимание на новый исписанный лист бумаги. Но решил, что это послание от Алана, и не стал останавливаться — никуда оно не денется. На обратном пути мой взгляд случайно упал на текст. Неровный торопливый почерк, которым он был написан, принадлежал не Алану. Послание было довольно лаконичным: «Алана больше нет».
Справа, прервав мои размышления, послышалось тихое шипение, и я, несмотря на боль, выворачивающую наизнанку желудок, бросился к трубе. Шипение — пауза — щелчок, и грейпфрут оказался в моих руких. Кое-как добравшись до стола, я отложил плод в сторону и перевёл взгляд на лист с посланием. Грустно. Ведь Алан был моим другом.
«Почему тебя больше нет?» — написал я. Ответа не последовало.«Ответь, Алан, пожалуйста», — предпринял я ещё одну попытку. Алан не ответил. На следующую ночь я снова оставил на столе ту же записку — бесполезно. Я пробовал засыпать сразу после обеда, надеясь, что, проснувшись, найду на столе послание от соседа. Пытался спать от завтрака до завтрака, писать более разборчиво, менял фразы, задавал всевозможные вопросы, но ничего не помогало. На столе постоянно лежал один и тот же исписанный лист, и все слова на нём были нацарапаны моей рукой. Я начал ненавидеть собственный почерк. Просил у Алана прощения за всё, за что только можно, пытаясь вспомнить каждое неосторожное слово, вытаскивал из памяти совершенно безобидные эпизоды и раздувал каждый до огромной ссоры — кто знает, на что мог обидеться мой друг? Просыпаясь и не находя на столе ответа, я рвал в клочки свои записки; обрывки разлетались по всему помещению, постепенно застилая весь липкий пол. Пол был залит сладким грейпфрутовым соком, облеплен кусками засохшей мякоти — то и дело вылетавший из трубы фрукт врезался в него и забрызгивал всё вокруг. Если, повинуясь старым рефлексам, я всё-таки ловил плод, это его не спасало, он тут же летел в стену — туда, куда посылала его моя рука.
Как оказалось, я мог обходиться и без грейпфрутов, и без сна. Через какое-то время я перестал понимать, зачем раньше с таким нетерпением ждал очередного фрукта, почему поглощал его с таким удовольствием. Грейпфруты теперь оказались мусором, их непрерывное появление раздражало и злило меня. Не было никакого желания караулить и ловить их, а если этого не делать, гадкие ошмётки с противными шлепками разлетались по всему помещению.
Я не спал восемь или девять ночей. Спать мне было незачем, я знал, что наутро не увижу на столе ответа Алана, так какой тогда смысл в таком утре? Со временем я научился справляться со своим раздражением и прекратил швырять грейпфруты в стену, хотя всё так же не стремился их ловить. Те плоды, которые случайно попадали ко мне в руки, беспорядочно скидывались под стол; образовалась большая куча. Пробовал хранить фрукты под одной из труб — брызг получалось гораздо больше, чем обычно.
Недавно ко мне в руки попал грейпфрут, сильно похожий на Алана. Счастью моему не было предела. Я положил его на стол и попросил никуда не отлучаться, а сам прыгал по куче накопленных фруктов, пока она не превратилась в однородную кашицу — выплёскивал переполнявшую меня радость.
Алан оказался молчалив. Он отказался отвечать мне, где был и чем занимался всё это время. Как ни пытался я вытянуть из него хоть слово, он упорно молчал. Наконец я понял, в чём дело, и после долгих колебаний принял решение во что бы то ни стало помочь другу.
— Не бойся, Алан, — подбодрил я его, готовясь воплотить свой замысел.
— Я быстро, ты даже не заметишь.
Отвлекая соседа разными историями из своей жизни, я начал аккуратно разрывать его блестящую пористую кожицу. Из образовавшейся раны засочилась прозрачная жидкость, но я старался не обращать на неё внимания, всё быстрее тараторил какие-то глупости и призывал Алана быть мужественным. Проделав наконец в кожуре и мякоти отверстие необходимых размеров, я принялся к осуществлению второй части своего плана. Алан стойко переносил все манипуляции со своим телом и особо не сопротивлялся им. Я осторожно отложил его в сторону и пообещал скоро вернуться. Меня переполняла гордость и восхищение выдержкой Алана.
Проснулся я от громких протестов желудка против принятого вчера деликатеса. Видимо, солдаты, отдававшие жизни ради победы над пришельцем, слишком сильно нашпиговали его своим свинцом, свинец растворился в едкой крови и таким образом пробрался в мой живот. Поднявшись с кушетки, я направился к яме для мусора. Каждый шаг стоил мне очень дорого.
Ковыляя мимо стола, я обратил внимание на новый исписанный лист бумаги. Но решил, что это послание от Алана, и не стал останавливаться — никуда оно не денется. На обратном пути мой взгляд случайно упал на текст. Неровный торопливый почерк, которым он был написан, принадлежал не Алану. Послание было довольно лаконичным: «Алана больше нет».
Справа, прервав мои размышления, послышалось тихое шипение, и я, несмотря на боль, выворачивающую наизнанку желудок, бросился к трубе. Шипение — пауза — щелчок, и грейпфрут оказался в моих руких. Кое-как добравшись до стола, я отложил плод в сторону и перевёл взгляд на лист с посланием. Грустно. Ведь Алан был моим другом.
«Почему тебя больше нет?» — написал я. Ответа не последовало.«Ответь, Алан, пожалуйста», — предпринял я ещё одну попытку. Алан не ответил. На следующую ночь я снова оставил на столе ту же записку — бесполезно. Я пробовал засыпать сразу после обеда, надеясь, что, проснувшись, найду на столе послание от соседа. Пытался спать от завтрака до завтрака, писать более разборчиво, менял фразы, задавал всевозможные вопросы, но ничего не помогало. На столе постоянно лежал один и тот же исписанный лист, и все слова на нём были нацарапаны моей рукой. Я начал ненавидеть собственный почерк. Просил у Алана прощения за всё, за что только можно, пытаясь вспомнить каждое неосторожное слово, вытаскивал из памяти совершенно безобидные эпизоды и раздувал каждый до огромной ссоры — кто знает, на что мог обидеться мой друг? Просыпаясь и не находя на столе ответа, я рвал в клочки свои записки; обрывки разлетались по всему помещению, постепенно застилая весь липкий пол. Пол был залит сладким грейпфрутовым соком, облеплен кусками засохшей мякоти — то и дело вылетавший из трубы фрукт врезался в него и забрызгивал всё вокруг. Если, повинуясь старым рефлексам, я всё-таки ловил плод, это его не спасало, он тут же летел в стену — туда, куда посылала его моя рука.
Как оказалось, я мог обходиться и без грейпфрутов, и без сна. Через какое-то время я перестал понимать, зачем раньше с таким нетерпением ждал очередного фрукта, почему поглощал его с таким удовольствием. Грейпфруты теперь оказались мусором, их непрерывное появление раздражало и злило меня. Не было никакого желания караулить и ловить их, а если этого не делать, гадкие ошмётки с противными шлепками разлетались по всему помещению.
Я не спал восемь или девять ночей. Спать мне было незачем, я знал, что наутро не увижу на столе ответа Алана, так какой тогда смысл в таком утре? Со временем я научился справляться со своим раздражением и прекратил швырять грейпфруты в стену, хотя всё так же не стремился их ловить. Те плоды, которые случайно попадали ко мне в руки, беспорядочно скидывались под стол; образовалась большая куча. Пробовал хранить фрукты под одной из труб — брызг получалось гораздо больше, чем обычно.
Недавно ко мне в руки попал грейпфрут, сильно похожий на Алана. Счастью моему не было предела. Я положил его на стол и попросил никуда не отлучаться, а сам прыгал по куче накопленных фруктов, пока она не превратилась в однородную кашицу — выплёскивал переполнявшую меня радость.
Алан оказался молчалив. Он отказался отвечать мне, где был и чем занимался всё это время. Как ни пытался я вытянуть из него хоть слово, он упорно молчал. Наконец я понял, в чём дело, и после долгих колебаний принял решение во что бы то ни стало помочь другу.
— Не бойся, Алан, — подбодрил я его, готовясь воплотить свой замысел.
— Я быстро, ты даже не заметишь.
Отвлекая соседа разными историями из своей жизни, я начал аккуратно разрывать его блестящую пористую кожицу. Из образовавшейся раны засочилась прозрачная жидкость, но я старался не обращать на неё внимания, всё быстрее тараторил какие-то глупости и призывал Алана быть мужественным. Проделав наконец в кожуре и мякоти отверстие необходимых размеров, я принялся к осуществлению второй части своего плана. Алан стойко переносил все манипуляции со своим телом и особо не сопротивлялся им. Я осторожно отложил его в сторону и пообещал скоро вернуться. Меня переполняла гордость и восхищение выдержкой Алана.
Страница 2 из 3
