Вбивать в поисковик рвущиеся из груди с кровью и болью фразы — высшая степень безумия или одиночества? Боюсь, что и того, и другого.
Добавить в моё избранное
7 мин, 6 сек 15567
Мой взгляд неподвижен, пальцы привычно леденеют, замирают над клавиатурой, мелко дрожат. Иссохшие губы едва шевелятся, силясь произнести одну-единственную фразу, огнём пульсирующую у меня в голове.
«Не дрейфь, сестрёнка! Прорвёмся!» Бездушная система покорно выдаёт множество страниц, я быстро перелистываю список, понимая, что это всё не то, не то.
Отрывки из чьих-то песен, дневников, случайные осколки фраз, разлетевшиеся бесполезным мусором по сети. До боли фальшивое обращение «милая/любимая сестрёнка» режет глаза. Где же уловить подлинный отблеск чувств? Где найти человека, который с безысходность шепчет фразу моими губами, сам в неё не веря?
Выключаю компьютер, выхожу в ночь.
«Кажется, дождь собирается»… — мелькает дурацкая мысль, пробегает мышкой по краю сознания, хвостиком задевает золотое яйцо сумрачного, меланхоличного настроения. Только вот разбить толстую скорлупу, тщательно наращиваемую вокруг хрупкого эго в течение вот уже трёх лет, — задача не из лёгких. И для этого нужно что-то посильнее пасмурной ночи.
Оранжевые шары фонарей отражались в мокром, покрытом тонкой корочкой льда асфальте. Звук моих шагов замирал в воздухе, искрящемся от холода, дыхание вырывалось облачком пара, сразу же превращающемся в колючие капельки изморози.
Ночь.
Поиск.
На мосту, на моём любимом месте, над полыньёй, которая не замерзает даже в самые холодные зимы, стоит человек. Он вцепился руками в перила, ссутулился, словно надеясь стать меньше, чтобы холод не вгрызался в спину и плечи, чтобы ветер не выдувал все мысли из головы, чтобы боль в душе стала чуть-чуть меньше, чуть-чуть меньше леденела и кололась острыми гранями.
Я подошла и встала рядом. Я люблю одиночество, люблю это место, крепкий ночной мороз. И я не собираюсь отсюда уходить только потому, что кто-то успел раньше меня.
— Эй, — губы сразу обжигает льдом, дыхание клубами белесого пара повисает перед лицом, медленно рассеиваясь в черноте ночи.
Неурочный путник вздрагивает, оборачивается, вскидывает на меня затравленные злые глаза. Девушка с белыми от холода и страха губами, прядка тёмных волос придавлена шапкой к высокому лбу.
— Уйди! — Голос истеричный, визгливый, детский, срывается и дрожит; озноб бьёт её, одетую не по погоде, но она пытается гордо выпрямиться.
— Уходи! Убирайся! Я же сейчас прыгну!
Неторопливо подхожу к парапету, безучастно заглядываю вниз, чтобы убедиться: да, полынья всё так же темнеет провалом в никуда, и рваная кромка льда по её краям отражает лунный свет.
— Прыгай, — произношу безучастно, не глядя на юную самоубийцу.
— Если не сложно, быстрее. Я хочу побыть одна.
Она злобно зыркнула на меня и отвернулась, гордо выпрямив спину. Впрочем, через пару секунд снова сжалась, стараясь согреться. Я стояла рядом, не обращая внимания на неё — несостоявшаяся самоубийца вела себя тихо, не раздражала меня, не заглушала мои голоса.
«Не дрейфь, сестрёнка! Прорвёмся!» Я привыкла к ним, да. Они больше не раздражают меня — просто выкрикивают несуразицы, просто диктуют странные письма в никуда, просто пытаются дозваться своих любимых сквозь пропасть смерти. Я всего лишь проводник с огрызком собственной воли, всего лишь сломанная (в трёх местах) личность.
Смотрю на огни автострады, отражающиеся в заледеневшем канале, но вижу зимний лес, пустой и мёртвый. Вижу пересыхающее русло реки, бесплодную пустыню. Я почти сплю наяву. Уже третий год подряд.
И мне это нравится.
Мне нравится ощущать себя марионеткой, выполняющей волю умерших. Мне нравится разыскивать тех, кому предназначены их последние мысли — ведь если передам по назначению какую-то фигню, которую и сама не понимаю, то одним кукловодом в моей голове станет меньше. Наверное, когда-нибудь я избавлюсь от всех недоумерших. Во всяком случае, надеюсь на это.
… А ещё больше я надеюсь, что однажды в моей голове раздадутся голоса тех, кто однажды сломал меня своей смертью. И мне не придётся никому ничего передавать — ведь их адресатом буду я.
— Когда-нибудь… — слова вырываются паром изо рта, колючей изморосью оседают на тонких губах.
Я не умею плакать.
Как жаль.
— … все мы умрём… — Что?
Совсем забыла, что я не одна.
— Когда-нибудь мы все умрём, — с ожесточением повторяет девушка, не поворачиваясь ко мне.
— А кто-то даже в муках, — безучастно бросаю я. Странное очарование ночью и морозом, когда перед глазами встают огненными иероглифами чужие мысли, а неизвестная музыка звучит прямо в сердце, бесследно прошло.
Поиск закончился?
Не верю.
Без голосов слишком пусто.
Я не хочу быть одна.
А ведь сначала я их ненавидела. Проклинала. Пила таблетки, ходила на собеседования ко всяким шизологам… Однажды заявилась даже к какому-то спритисту, надеялась, что хоть он мне что-то объяснит.
«Не дрейфь, сестрёнка! Прорвёмся!» Бездушная система покорно выдаёт множество страниц, я быстро перелистываю список, понимая, что это всё не то, не то.
Отрывки из чьих-то песен, дневников, случайные осколки фраз, разлетевшиеся бесполезным мусором по сети. До боли фальшивое обращение «милая/любимая сестрёнка» режет глаза. Где же уловить подлинный отблеск чувств? Где найти человека, который с безысходность шепчет фразу моими губами, сам в неё не веря?
Выключаю компьютер, выхожу в ночь.
«Кажется, дождь собирается»… — мелькает дурацкая мысль, пробегает мышкой по краю сознания, хвостиком задевает золотое яйцо сумрачного, меланхоличного настроения. Только вот разбить толстую скорлупу, тщательно наращиваемую вокруг хрупкого эго в течение вот уже трёх лет, — задача не из лёгких. И для этого нужно что-то посильнее пасмурной ночи.
Оранжевые шары фонарей отражались в мокром, покрытом тонкой корочкой льда асфальте. Звук моих шагов замирал в воздухе, искрящемся от холода, дыхание вырывалось облачком пара, сразу же превращающемся в колючие капельки изморози.
Ночь.
Поиск.
На мосту, на моём любимом месте, над полыньёй, которая не замерзает даже в самые холодные зимы, стоит человек. Он вцепился руками в перила, ссутулился, словно надеясь стать меньше, чтобы холод не вгрызался в спину и плечи, чтобы ветер не выдувал все мысли из головы, чтобы боль в душе стала чуть-чуть меньше, чуть-чуть меньше леденела и кололась острыми гранями.
Я подошла и встала рядом. Я люблю одиночество, люблю это место, крепкий ночной мороз. И я не собираюсь отсюда уходить только потому, что кто-то успел раньше меня.
— Эй, — губы сразу обжигает льдом, дыхание клубами белесого пара повисает перед лицом, медленно рассеиваясь в черноте ночи.
Неурочный путник вздрагивает, оборачивается, вскидывает на меня затравленные злые глаза. Девушка с белыми от холода и страха губами, прядка тёмных волос придавлена шапкой к высокому лбу.
— Уйди! — Голос истеричный, визгливый, детский, срывается и дрожит; озноб бьёт её, одетую не по погоде, но она пытается гордо выпрямиться.
— Уходи! Убирайся! Я же сейчас прыгну!
Неторопливо подхожу к парапету, безучастно заглядываю вниз, чтобы убедиться: да, полынья всё так же темнеет провалом в никуда, и рваная кромка льда по её краям отражает лунный свет.
— Прыгай, — произношу безучастно, не глядя на юную самоубийцу.
— Если не сложно, быстрее. Я хочу побыть одна.
Она злобно зыркнула на меня и отвернулась, гордо выпрямив спину. Впрочем, через пару секунд снова сжалась, стараясь согреться. Я стояла рядом, не обращая внимания на неё — несостоявшаяся самоубийца вела себя тихо, не раздражала меня, не заглушала мои голоса.
«Не дрейфь, сестрёнка! Прорвёмся!» Я привыкла к ним, да. Они больше не раздражают меня — просто выкрикивают несуразицы, просто диктуют странные письма в никуда, просто пытаются дозваться своих любимых сквозь пропасть смерти. Я всего лишь проводник с огрызком собственной воли, всего лишь сломанная (в трёх местах) личность.
Смотрю на огни автострады, отражающиеся в заледеневшем канале, но вижу зимний лес, пустой и мёртвый. Вижу пересыхающее русло реки, бесплодную пустыню. Я почти сплю наяву. Уже третий год подряд.
И мне это нравится.
Мне нравится ощущать себя марионеткой, выполняющей волю умерших. Мне нравится разыскивать тех, кому предназначены их последние мысли — ведь если передам по назначению какую-то фигню, которую и сама не понимаю, то одним кукловодом в моей голове станет меньше. Наверное, когда-нибудь я избавлюсь от всех недоумерших. Во всяком случае, надеюсь на это.
… А ещё больше я надеюсь, что однажды в моей голове раздадутся голоса тех, кто однажды сломал меня своей смертью. И мне не придётся никому ничего передавать — ведь их адресатом буду я.
— Когда-нибудь… — слова вырываются паром изо рта, колючей изморосью оседают на тонких губах.
Я не умею плакать.
Как жаль.
— … все мы умрём… — Что?
Совсем забыла, что я не одна.
— Когда-нибудь мы все умрём, — с ожесточением повторяет девушка, не поворачиваясь ко мне.
— А кто-то даже в муках, — безучастно бросаю я. Странное очарование ночью и морозом, когда перед глазами встают огненными иероглифами чужие мысли, а неизвестная музыка звучит прямо в сердце, бесследно прошло.
Поиск закончился?
Не верю.
Без голосов слишком пусто.
Я не хочу быть одна.
А ведь сначала я их ненавидела. Проклинала. Пила таблетки, ходила на собеседования ко всяким шизологам… Однажды заявилась даже к какому-то спритисту, надеялась, что хоть он мне что-то объяснит.
Страница 1 из 3
