Ранее утро. Зимнее. Так что не скажешь, утро. Скорее ночь. Тьма, рассекаемая огнями автомобильных фар, смягчаемая светом фонарей-диплодоков.
Добавить в моё избранное
5 мин, 35 сек 9322
Начало рабочего дня. Люди мёрзнут на остановке, с надеждой вглядываются в номера «маршруток».
Плюс один к ожидающей толпе. Пётр. Мужчина-комод. Высокий, широкий, угловатый. Багряное обветренное лицо, обвисшие щёки бульдога, изъеденный оспинами нос окорочком, обозлённый на весь мир взгляд из-под тучных бровей. Желчные пальцы сжимают сигарету. То ныряют к бедру, то взмывают к синеватым губам. Затяжка — струя дыма: точно чайник закипел.
— Мужчина, могли бы вы отойти или затушить сигарету?
Голова Петра медленно, как башня танка, повернулась. Приняла снаряд из глаз ничем непримечательной женщины в ничем непримечательной одежде.
— Курение в общественных местах запрещено, — наседала женщина.
— А остановка чем не общественное?
Пётр встретил проповедь полным равнодушием. Тогда женщина добавила:
— К тому же тут ребёнок!
Она и впрямь держала за руку пацана-первоклашку.
Пётр ответил лениво:
— Дамочка, у нас свободная страна. Не нравится — отойдите, а мою свободу не ограничивайте.
Свободу Пётр ценил превыше всего. О её ценности всякий раз напоминали синие буквы на пальцах, которые набил сокамерник.
Воспоминания о тюрьме вызвали зуд на кулаке. Пётр потёр наколку. Женщина, видимо, восприняла это по-своему. Хотела разразиться гневной тирадой, но подъехала её «маршрутка». Пришлось ограничиться лишь одним жестом — погрозить пальцем.
«Умалишённая», — оценил Пётр.
Благо, никто больше не приставал. Пётр докурил сигарету и щелчком пальцев отправил под колесо троллейбуса. Тринадцатого. Такого Пётр на своём каждодневном маршруте не припоминал.
Дверцы раскрылись. Водитель крикнул:
— Эй, тебе докуда?
Только теперь Пётр с удивлением заметил, что на остановке ќостался только он.
— До пивзавода, — обозначил хрипло.
— Садись.
«Спасибо, сидели», — подумал Пётр мрачно. Посмотрел на пустые сидения троллейбуса, на номер, пожал плечами и зашёл. Дверцы с лязгом захлопнулись.
Водитель подмигнул, бросил бодро:
— Присаживайся.
Ни единого пассажира. Хорошо. Ни толкучки, ни вони старых тел, ни газов русских шведов.
Пётр рухнул на сиденье. Гармошки-веки опустились. Полчаса пути — можно вздремнуть.
Обычно в троллейбусах холодно, тянет от дверок, но не в этот раз. Уютно, как под одеялом. Или же как у камина… Да поди ж ты, жарко! И пахнет, как в комнате для курения к середине дня.
Пётр открыл глаза, расстегнул куртку, ворот рубашки. Протёр запотевшее окно. Ничего не видать. Клубы тумана. Откуда?
— Эй, командир, да у тебя не печка — зверь. А надымил… на весь салон. Угости, а?
Молчание. И привычного гудения не слышно.
— Командир, чего стоим?
Тишина.
— Оглох, что ли?
Пётр подошёл к водителю, дёрнул за плечо. Деревянное, как у трупа. Да и глаза… Не моргают. Руки вцепились в руль, но не проворачивают его. Троллейбус точно плывёт.
Широкое лобовое стекло — окно в иной мир. Туман осел под колёса и обнажил высокие гладкие стены. Тёмный пурпур. Мокрый. Живой? Пещера словно из плоти и крови. Стены шепчутся. Множеством голосов. Раздражённых голосов. Как брюзжанье выжившего из ума отца. Как закоренелый скряга, на чьё добро покусились. Как если бы грешник прокрался в святая святых. Пётр чувствовал себя нежеланным гостем. Стены содрогались, багровели, голоса становились резче, громче, злее.
Пётр вжался в стенку водительской кабинки. По лицу тёк пот. Губы бессознательно бормотали: «Где я? Где я?» Троллейбус накренился, заскрипел. Лобовое стекло объял мрак. Обрыв? Водопад?
Пётр еле удержался на ногах. Троллейбус падал! В никуда. Сквозь щели проникал зловонный ветер. Шуршал, шелестел, шипел. Драл глотку наждаком, заполнял лёгкие падалью. Воздуху, воздуху!
Пётр закрыл рот, чтоб не стошнило. Что за мерзкий запах?
Стены туннеля то и дело сверкали гнойными сгустками. Белыми, жёлтыми… Стеклянное желе, присосавшееся, как паразит.
Троллейбус резко выправился. Пётр упал, ругая всё и вся. Матерясь, поднялся, пнул куклу за рулём и… замер.
Впереди раскинулась пещера ещё больше предыдущей. Темноту подсвечивал красный свет. С незримого свода свешивались две гигантские грозди желтовато-прозрачных шаров. Они светились изнутри, будто в каждом по свече. Шары то вздувались, то сжимались, издавая шум, подобный дыханию великана.
Пётр ощутил, как волосы на голове встают дыбом. Невольно пригладил, провёл ладонью по лицу, сожмурил глаза, открыл — всё осталось по-прежнему. Огромные полые ягоды, оплетённые пульсирующими трубками. Тяжёлые и воздушно-лёгкие одновременно.
Грозди содрогнулись, помутнели. Шары наполнились сизым дымом. Враз паутина капилляров и сосудов почернела. От кончиков чернота побежала к стволам потолще, пока не добралась до основного.
Плюс один к ожидающей толпе. Пётр. Мужчина-комод. Высокий, широкий, угловатый. Багряное обветренное лицо, обвисшие щёки бульдога, изъеденный оспинами нос окорочком, обозлённый на весь мир взгляд из-под тучных бровей. Желчные пальцы сжимают сигарету. То ныряют к бедру, то взмывают к синеватым губам. Затяжка — струя дыма: точно чайник закипел.
— Мужчина, могли бы вы отойти или затушить сигарету?
Голова Петра медленно, как башня танка, повернулась. Приняла снаряд из глаз ничем непримечательной женщины в ничем непримечательной одежде.
— Курение в общественных местах запрещено, — наседала женщина.
— А остановка чем не общественное?
Пётр встретил проповедь полным равнодушием. Тогда женщина добавила:
— К тому же тут ребёнок!
Она и впрямь держала за руку пацана-первоклашку.
Пётр ответил лениво:
— Дамочка, у нас свободная страна. Не нравится — отойдите, а мою свободу не ограничивайте.
Свободу Пётр ценил превыше всего. О её ценности всякий раз напоминали синие буквы на пальцах, которые набил сокамерник.
Воспоминания о тюрьме вызвали зуд на кулаке. Пётр потёр наколку. Женщина, видимо, восприняла это по-своему. Хотела разразиться гневной тирадой, но подъехала её «маршрутка». Пришлось ограничиться лишь одним жестом — погрозить пальцем.
«Умалишённая», — оценил Пётр.
Благо, никто больше не приставал. Пётр докурил сигарету и щелчком пальцев отправил под колесо троллейбуса. Тринадцатого. Такого Пётр на своём каждодневном маршруте не припоминал.
Дверцы раскрылись. Водитель крикнул:
— Эй, тебе докуда?
Только теперь Пётр с удивлением заметил, что на остановке ќостался только он.
— До пивзавода, — обозначил хрипло.
— Садись.
«Спасибо, сидели», — подумал Пётр мрачно. Посмотрел на пустые сидения троллейбуса, на номер, пожал плечами и зашёл. Дверцы с лязгом захлопнулись.
Водитель подмигнул, бросил бодро:
— Присаживайся.
Ни единого пассажира. Хорошо. Ни толкучки, ни вони старых тел, ни газов русских шведов.
Пётр рухнул на сиденье. Гармошки-веки опустились. Полчаса пути — можно вздремнуть.
Обычно в троллейбусах холодно, тянет от дверок, но не в этот раз. Уютно, как под одеялом. Или же как у камина… Да поди ж ты, жарко! И пахнет, как в комнате для курения к середине дня.
Пётр открыл глаза, расстегнул куртку, ворот рубашки. Протёр запотевшее окно. Ничего не видать. Клубы тумана. Откуда?
— Эй, командир, да у тебя не печка — зверь. А надымил… на весь салон. Угости, а?
Молчание. И привычного гудения не слышно.
— Командир, чего стоим?
Тишина.
— Оглох, что ли?
Пётр подошёл к водителю, дёрнул за плечо. Деревянное, как у трупа. Да и глаза… Не моргают. Руки вцепились в руль, но не проворачивают его. Троллейбус точно плывёт.
Широкое лобовое стекло — окно в иной мир. Туман осел под колёса и обнажил высокие гладкие стены. Тёмный пурпур. Мокрый. Живой? Пещера словно из плоти и крови. Стены шепчутся. Множеством голосов. Раздражённых голосов. Как брюзжанье выжившего из ума отца. Как закоренелый скряга, на чьё добро покусились. Как если бы грешник прокрался в святая святых. Пётр чувствовал себя нежеланным гостем. Стены содрогались, багровели, голоса становились резче, громче, злее.
Пётр вжался в стенку водительской кабинки. По лицу тёк пот. Губы бессознательно бормотали: «Где я? Где я?» Троллейбус накренился, заскрипел. Лобовое стекло объял мрак. Обрыв? Водопад?
Пётр еле удержался на ногах. Троллейбус падал! В никуда. Сквозь щели проникал зловонный ветер. Шуршал, шелестел, шипел. Драл глотку наждаком, заполнял лёгкие падалью. Воздуху, воздуху!
Пётр закрыл рот, чтоб не стошнило. Что за мерзкий запах?
Стены туннеля то и дело сверкали гнойными сгустками. Белыми, жёлтыми… Стеклянное желе, присосавшееся, как паразит.
Троллейбус резко выправился. Пётр упал, ругая всё и вся. Матерясь, поднялся, пнул куклу за рулём и… замер.
Впереди раскинулась пещера ещё больше предыдущей. Темноту подсвечивал красный свет. С незримого свода свешивались две гигантские грозди желтовато-прозрачных шаров. Они светились изнутри, будто в каждом по свече. Шары то вздувались, то сжимались, издавая шум, подобный дыханию великана.
Пётр ощутил, как волосы на голове встают дыбом. Невольно пригладил, провёл ладонью по лицу, сожмурил глаза, открыл — всё осталось по-прежнему. Огромные полые ягоды, оплетённые пульсирующими трубками. Тяжёлые и воздушно-лёгкие одновременно.
Грозди содрогнулись, помутнели. Шары наполнились сизым дымом. Враз паутина капилляров и сосудов почернела. От кончиков чернота побежала к стволам потолще, пока не добралась до основного.
Страница 1 из 2
