Ранее утро. Зимнее. Так что не скажешь, утро. Скорее ночь. Тьма, рассекаемая огнями автомобильных фар, смягчаемая светом фонарей-диплодоков.
Добавить в моё избранное
5 мин, 35 сек 9324
Тёмные нити пустили корни. Те разрастались с удивительной скоростью, гася тёплый внутренний свет пузырьков. Сталкивались, перекрывали друг друга. И вот под чёрной коростой не видно ничего, кроме чернил. Лишь слабое болезненное дыхание всё ещё пыталось вырваться наружу, чуть шевелило антрацитовую, жирно блестящую глыбу.
Свет померк, стены пещеры загудели, задрожали. Затрещало, задёргалось и… рассыпалось пеплом. Троллейбус закружило в матово-зелёном вихре смрада. Швыряло из стороны в сторону, добавляя Петру новые и новые ссадины. В клубах дыма — мимо белой гнили, мимо тягучей слизи. Задыхаясь от вони, Пётр схватился за горло, повалился в ноги водителю.
Пенящийся поток вышвырнул троллейбус на дорогу. Искра — рога ухватились за провода — машина загудела, зашуршали колёса. В слизистом панцире, троллейбус оставлял на асфальте след, будто улитка: мокрый и блескучий. Из разбитых окон рвались к небу столбы дыма. Едкого, горького, плотного.
Троллейбус резко затормозил.
— Кажется, твоя остановка, приятель, — весело воскликнул водитель; живой, искренне дружелюбный, улыбающийся, как ни в чём не бывало.
Пётр чуть приподнялся, не в силах унять дрожь в ногах и вскрикнул. Они на кладбище!
— Ты чего, приятель?
На плечо легла костлявая рука. Пётр шарахнулся к двери и уставился на водителя. Обычный человек. Померещилось?
— Вот чудак! Приехали, говорю.
Пётр осторожно выглянул в окно: в самом деле, пивзавод. Из раскрытых дверок тянуло морозом, чистым до звона воздухом.
Пётр бросился на улицу, споткнулся и буквально вывалился на остановку.
— Береги лёгкие! — крикнул водитель, и троллейбус номер тринадцать продолжил свой неведомый маршрут.
Трясущимися руками Пётр нашарил в кармане пачку сигарет. Одну уронил, чертыхнулся, достал другую, поднёс к зажигалке… и отшвырнул. Пламя выхватило из сумрака надгробие. Пётр Николаевич Разуваев. Годы жизни. Несколько минут Пётр упрямо смотрел перед собой, но могилы не было.
К горлу подкатила тошнота, и Пётр поспешил в кусты.
Вроде бы и ночь, но по часам — утро. Морозное. Заставляющее пританцовывать нетанцующих. На остановке — толпа. Все, как роботы, смотрят в одну сторону. На номера подъезжающих «маршруток». Среди них выделяется мужчина-комод. Такой же огромный и угловатый. Грубый, как советская мебель. Пётр.
Неподалёку — хилый небритый мужичок с щелью меж передними зубами. У его губ — светлячок, от жара которого мужичок щурится. Согнувшись вопросом, курильщик выстреливает губами струи дыма.
Сизый дым… От его вида Пётр побледнел. По коже пробежали мурашки. Грудь стянуло спазмом.
Чёрные альвеолы… Огромный погибающий организм… Стонущий, ругающийся, гниющий… Пётр тряхнул головой, подошёл к курильщику, сказал нервно:
— Извини, братка, не мог бы ты не курить здесь. Не всем охота вдыхать твой яд.
Брови курильщика поползли наверх, уголок рта насмешливо изогнулся кверху.
— Чего-о? — тонко протянул курильщик.
— Сигарету потуши. Пожалуйста, — еле сдерживая себя, попросил Пётр, а взгляд прилип к мерцающему огоньку.
— Свободен. То же мне, командир.
Курильщик отвернулся, вмиг позабыл о существовании собеседника.
Пётр поджал губы. В ушах разносились эхом стоны. Перед глазами багровели гладкие мускулы. Угольная глыба, рвущее её изнутри дыхание, сопровождающий его металлический скрежет чёрной клетки… Пётр выхватил изо рта курильщика сигарету, бросил под ноги и затоптал. На него уставились круглые, совьи глаза.
Пётр рявкнул:
— Чего уставился? Минздрав устал предупреждать.
Свет померк, стены пещеры загудели, задрожали. Затрещало, задёргалось и… рассыпалось пеплом. Троллейбус закружило в матово-зелёном вихре смрада. Швыряло из стороны в сторону, добавляя Петру новые и новые ссадины. В клубах дыма — мимо белой гнили, мимо тягучей слизи. Задыхаясь от вони, Пётр схватился за горло, повалился в ноги водителю.
Пенящийся поток вышвырнул троллейбус на дорогу. Искра — рога ухватились за провода — машина загудела, зашуршали колёса. В слизистом панцире, троллейбус оставлял на асфальте след, будто улитка: мокрый и блескучий. Из разбитых окон рвались к небу столбы дыма. Едкого, горького, плотного.
Троллейбус резко затормозил.
— Кажется, твоя остановка, приятель, — весело воскликнул водитель; живой, искренне дружелюбный, улыбающийся, как ни в чём не бывало.
Пётр чуть приподнялся, не в силах унять дрожь в ногах и вскрикнул. Они на кладбище!
— Ты чего, приятель?
На плечо легла костлявая рука. Пётр шарахнулся к двери и уставился на водителя. Обычный человек. Померещилось?
— Вот чудак! Приехали, говорю.
Пётр осторожно выглянул в окно: в самом деле, пивзавод. Из раскрытых дверок тянуло морозом, чистым до звона воздухом.
Пётр бросился на улицу, споткнулся и буквально вывалился на остановку.
— Береги лёгкие! — крикнул водитель, и троллейбус номер тринадцать продолжил свой неведомый маршрут.
Трясущимися руками Пётр нашарил в кармане пачку сигарет. Одну уронил, чертыхнулся, достал другую, поднёс к зажигалке… и отшвырнул. Пламя выхватило из сумрака надгробие. Пётр Николаевич Разуваев. Годы жизни. Несколько минут Пётр упрямо смотрел перед собой, но могилы не было.
К горлу подкатила тошнота, и Пётр поспешил в кусты.
Вроде бы и ночь, но по часам — утро. Морозное. Заставляющее пританцовывать нетанцующих. На остановке — толпа. Все, как роботы, смотрят в одну сторону. На номера подъезжающих «маршруток». Среди них выделяется мужчина-комод. Такой же огромный и угловатый. Грубый, как советская мебель. Пётр.
Неподалёку — хилый небритый мужичок с щелью меж передними зубами. У его губ — светлячок, от жара которого мужичок щурится. Согнувшись вопросом, курильщик выстреливает губами струи дыма.
Сизый дым… От его вида Пётр побледнел. По коже пробежали мурашки. Грудь стянуло спазмом.
Чёрные альвеолы… Огромный погибающий организм… Стонущий, ругающийся, гниющий… Пётр тряхнул головой, подошёл к курильщику, сказал нервно:
— Извини, братка, не мог бы ты не курить здесь. Не всем охота вдыхать твой яд.
Брови курильщика поползли наверх, уголок рта насмешливо изогнулся кверху.
— Чего-о? — тонко протянул курильщик.
— Сигарету потуши. Пожалуйста, — еле сдерживая себя, попросил Пётр, а взгляд прилип к мерцающему огоньку.
— Свободен. То же мне, командир.
Курильщик отвернулся, вмиг позабыл о существовании собеседника.
Пётр поджал губы. В ушах разносились эхом стоны. Перед глазами багровели гладкие мускулы. Угольная глыба, рвущее её изнутри дыхание, сопровождающий его металлический скрежет чёрной клетки… Пётр выхватил изо рта курильщика сигарету, бросил под ноги и затоптал. На него уставились круглые, совьи глаза.
Пётр рявкнул:
— Чего уставился? Минздрав устал предупреждать.
Страница 2 из 2
