На нескольких пологих холмах, сквозь которые сочилась ленивая речушка, стоял Город, который впрочем, тогда еще никто так не звал. Поселок был мал, сонен, ленив. И вот в Город вошел ОН…
Добавить в моё избранное
8 мин, 47 сек 8900
Улицы все также рвались из Города, неся по себе мощь и силу, но уже никто не мог сказать, сколько их, Город перестал быть единой скалой из гранита, а превратился в высыпающуюся в облака гору, состоящую из мельчайших пылинок, но от этого почему-то не становясь хрупче и ненадежней, нет, наоборот, сложнейшие структуры пылинок были крепче любого камня.
Не часто пыль бывает тверже и крепче гранита, да так, что алмазный резец рассыпался в пыль, только прикоснувшись к шершавой и небрежной поверхности горы. И последней мыслью резца успевшая оформиться в вопль, но не успевшая прозвучать, была приблизительно такова (в пересказе на невыразительное человечье наречие, так плохо приспособленное к мыслям инструментов): «Что за странные обычаи у этих пылинок, собираться в хороводы и не пускать в него меня. Я хочу, желаю, должен ворваться в этот плотный хоровод и разогнать его. Чтобы они дрожали по одиночке и я мог взять приглянувшуюся песчинку. Нет больше уважения к алмазу, королю всех камней».
А пылинки только крепче сплачивались в подобие кристаллической структуры. Что за сила вынуждала жаться пылинки друг к другу? Она не цементировала гору, не скрепляла ее, но заставляла пылинки делать все это самим. И была это ЕГО воля, что диктовала свое видение Города. Люди могли противиться, они могли идти против его пожеланий, но все равно над ними давлен Город.
Человеческий разум не мог охватить Город, но долго еще ОН направлял и следил за Городом. Но ОН не всесилен, не всеведущ, не всемогущ — пусть его возможности и несоизмеримы с человеческими, но власть ЕГО не безмерна и однажды силы ЕГО мысли уже не хватило дабы обозреть весь Город. ОН запаниковал, никогда еще ЕГО творение не перерастало ЕГО своей мощью. И никогда ранее ОН не достигал такого триумфа. Но не пережил бы ОН своих братьев, сестер, родителей, весь свой клан и свой народ, если бы признавал только один путь. И ОН решил следить и давить только на самых сильных, от слабых — проку мало. ОН оставил сознания слабых и занялся только немногими, единицами, сотнями, что и без него изменяли мир. ОН им помог. ОН не стал сковывать их волю, а сила его не заставляла их, но подпитывала самые сокровенные надежды и желания, подстегивала и позволяла верить в невозможное и даже делать невозможное.
Мнилось ЕМУ, что решение верно, что избранные будут править прочими и направлять их к вящей славе Города. Но для тех, что остались с ним остальные были уже давно не людьми, на муравьев обращали они больше внимания. Власть? Кого заинтересует власть над муравейником, над скоплением мокриц, даже над ульем? И Город раскололся вдвое. На тех, что совершали поступки, превышавшие силы человеческие, и прекрати ОН помогать им — мало бы что изменилось, лишь те что посильнее искали бы иных путей творения, чтобы сил им без ЕГО поддержки хватило, а не двужильные творили бы также, только жили бы меньше, черпая недостающую энергию в ярко и быстро сжигаемой плоти, но вторые, те, которых только воля ЕГО заставляла жить в том мире, лишившись поддержки ЕГО, застыли в столбняке ужаса перед жестоким миром, где нет таким места. Нет места ни работать, чтобы не загробить себя, ни места чтобы отдохнуть от грубой энергии рвущейся сквозь Город, ни места спрятаться от грохота беснующихся машин. И понял ОН, что ошибся. Но все же ОН был доволен теми, что остался с ним. Надежды ЕГО оправдались и умножились силой тех, кого перестали тянуть на дно жалкое отребье. Ну что ж ошибся, но все ведь к лучшему и ОН забыл про вторых. А первые никогда их и не замечали.
Покинутые ИМ и не нужные Городу, с ужасом смотрели на улицы, заполненные мчащимися автомобилями. Зачем они это делают? Для чего? Ответа для них не было. И от ужасов Города хоронились они в маленьких комнатенках. Чтобы не видеть Город, они занавешивали шторы, чтобы не слышать его, они закрывали окна, чтобы о нем не думать они прятали головы под подушками и выключали свет. Но Город прожекторами уличных фонарей, ревом ночных машин и гулом заводов дотягивался до них и они дрожали в жалких комнатах от собственной бесполезности, от жалости к себе. И как-то несколько таких бродили по Городу чтобы найти место в котором не так будет слышен ритм Города, где может будут секунды, когда можно забыть о Городе и забыться, и они нашли такое место — заброшенное здание из которого выехал один завод и забыл въехать другой. Они рыскали по заброшенным дворам, но там было шумно, они заглядывали в брошенные цеха, но и там до них дотягивались прожектора стальных птиц, но когда они попали в поросший мхами и жалкими деревцами подвал поняли — вот спасение — шум тонул в мхах, деревья тушили свет, а мысли блуждали меж их стволов и не выходили наружу. Неужто они могли оставить свое открытие при себе? Не хвастаться перед соседями, не задирать нос, не смеяться над жмущимися по темным углам знакомым? Да вы что. Многие месяцы они были горды собой, а прочие пытались создать и у себя в комнатенке бункер для защиты от Города. Многим удалось.
Не часто пыль бывает тверже и крепче гранита, да так, что алмазный резец рассыпался в пыль, только прикоснувшись к шершавой и небрежной поверхности горы. И последней мыслью резца успевшая оформиться в вопль, но не успевшая прозвучать, была приблизительно такова (в пересказе на невыразительное человечье наречие, так плохо приспособленное к мыслям инструментов): «Что за странные обычаи у этих пылинок, собираться в хороводы и не пускать в него меня. Я хочу, желаю, должен ворваться в этот плотный хоровод и разогнать его. Чтобы они дрожали по одиночке и я мог взять приглянувшуюся песчинку. Нет больше уважения к алмазу, королю всех камней».
А пылинки только крепче сплачивались в подобие кристаллической структуры. Что за сила вынуждала жаться пылинки друг к другу? Она не цементировала гору, не скрепляла ее, но заставляла пылинки делать все это самим. И была это ЕГО воля, что диктовала свое видение Города. Люди могли противиться, они могли идти против его пожеланий, но все равно над ними давлен Город.
Человеческий разум не мог охватить Город, но долго еще ОН направлял и следил за Городом. Но ОН не всесилен, не всеведущ, не всемогущ — пусть его возможности и несоизмеримы с человеческими, но власть ЕГО не безмерна и однажды силы ЕГО мысли уже не хватило дабы обозреть весь Город. ОН запаниковал, никогда еще ЕГО творение не перерастало ЕГО своей мощью. И никогда ранее ОН не достигал такого триумфа. Но не пережил бы ОН своих братьев, сестер, родителей, весь свой клан и свой народ, если бы признавал только один путь. И ОН решил следить и давить только на самых сильных, от слабых — проку мало. ОН оставил сознания слабых и занялся только немногими, единицами, сотнями, что и без него изменяли мир. ОН им помог. ОН не стал сковывать их волю, а сила его не заставляла их, но подпитывала самые сокровенные надежды и желания, подстегивала и позволяла верить в невозможное и даже делать невозможное.
Мнилось ЕМУ, что решение верно, что избранные будут править прочими и направлять их к вящей славе Города. Но для тех, что остались с ним остальные были уже давно не людьми, на муравьев обращали они больше внимания. Власть? Кого заинтересует власть над муравейником, над скоплением мокриц, даже над ульем? И Город раскололся вдвое. На тех, что совершали поступки, превышавшие силы человеческие, и прекрати ОН помогать им — мало бы что изменилось, лишь те что посильнее искали бы иных путей творения, чтобы сил им без ЕГО поддержки хватило, а не двужильные творили бы также, только жили бы меньше, черпая недостающую энергию в ярко и быстро сжигаемой плоти, но вторые, те, которых только воля ЕГО заставляла жить в том мире, лишившись поддержки ЕГО, застыли в столбняке ужаса перед жестоким миром, где нет таким места. Нет места ни работать, чтобы не загробить себя, ни места чтобы отдохнуть от грубой энергии рвущейся сквозь Город, ни места спрятаться от грохота беснующихся машин. И понял ОН, что ошибся. Но все же ОН был доволен теми, что остался с ним. Надежды ЕГО оправдались и умножились силой тех, кого перестали тянуть на дно жалкое отребье. Ну что ж ошибся, но все ведь к лучшему и ОН забыл про вторых. А первые никогда их и не замечали.
Покинутые ИМ и не нужные Городу, с ужасом смотрели на улицы, заполненные мчащимися автомобилями. Зачем они это делают? Для чего? Ответа для них не было. И от ужасов Города хоронились они в маленьких комнатенках. Чтобы не видеть Город, они занавешивали шторы, чтобы не слышать его, они закрывали окна, чтобы о нем не думать они прятали головы под подушками и выключали свет. Но Город прожекторами уличных фонарей, ревом ночных машин и гулом заводов дотягивался до них и они дрожали в жалких комнатах от собственной бесполезности, от жалости к себе. И как-то несколько таких бродили по Городу чтобы найти место в котором не так будет слышен ритм Города, где может будут секунды, когда можно забыть о Городе и забыться, и они нашли такое место — заброшенное здание из которого выехал один завод и забыл въехать другой. Они рыскали по заброшенным дворам, но там было шумно, они заглядывали в брошенные цеха, но и там до них дотягивались прожектора стальных птиц, но когда они попали в поросший мхами и жалкими деревцами подвал поняли — вот спасение — шум тонул в мхах, деревья тушили свет, а мысли блуждали меж их стволов и не выходили наружу. Неужто они могли оставить свое открытие при себе? Не хвастаться перед соседями, не задирать нос, не смеяться над жмущимися по темным углам знакомым? Да вы что. Многие месяцы они были горды собой, а прочие пытались создать и у себя в комнатенке бункер для защиты от Города. Многим удалось.
Страница 2 из 3
