Ведь всё же было чудесно! Мы шли себе по тропинке, которую сами протаптывали, точно на север, отсчитывая свой миллион и один шаг. И тут он падает на землю и начинает корчиться в судорогах, как тот наркоман, привязанный верёвкой к стальной раскладушке…
Добавить в моё избранное
6 мин, 57 сек 1489
— Я больше не могу! — Захлёбывается, встаёт на четвереньки.
— Ты что, ты что скоро стемнеет. Ты знаешь, как темнеет, когда нет фонарей и освещённых окон! Мы собьемся, мы ничего не найдём! — Но с ним что-то не так, я бью его по лицу, но он мне не отвечает ударом на удар, как всегда. Я сажусь рядом с ним, жду. Проходит время и он говорит: Мы заблудились, раньше… Возможно, когда ещё только вышли, возможно, ещё раньше, когда связались с этой картой… Её нарисовал сумасшедший! Или… Или просто какому-то человеку было нечем заняться. Я даже это себе отлично представляю. Такой, знаешь, спортивного телосложения подросток сидит на чердаке и от нечего делать рисует её углём на стене.
Я говорю: Брось, карта выведена пером на пергаменте. Пергамент не терпит лжи. Нет, он меня не слышит. К чему ему рациональные объяснения? Он орёт только, что ему стыдно, что нельзя было принять в себя все семь смертных грехов из-за клочка бумаги, и скрывающегося за ним призрака большого счастья.
Есть такие люди, которых собственное говно затопило до такой степени, что они уже даже не могут любить. Их любовь это выброс каши из собственных комплексов, неудолитворённости. Я боюсь этих людей, им слишком тяжело нести это в себе, они слишком злы. Часть той силы, что всегда творит добро, желая зла. Только наоборот. Я слышу эти слова, но не могу понять, кто их произносит. Я? Нет, я молчу, я только подумал что-то такое мимолётное, уже забытое. Эти слова уже были здесь. Я пытаюсь вспомнить, что я думал потому, что здесь, в этих странных местах, мысли оживают, становятся ещё опаснее, чем обычно. Если бы можно было совсем выключить свой мозг.
Рука, мне больно. Моя рука! Я вижу кровь на своих ладонях. Я очнулся. Он, наконец, очнулся. Что со мной?, спрашивает он. Ничего, ничего просто ты потерял сознание в очень опасном месте, нас врасплох застала ночь, но мы всё равно должны уйти отсюда. Я чувствую, иначе будет хуже. Куда уж хуже? Поверь мне, надо уходить.
Мне немного стыдно за то, что я порезал его ладонь, поэтому я незаметно выкидываю нож в траву. За кустами, вставшими вдоль дороги, бегают голубые огоньки, время от времени слышатся пьяные крики загулявших кампаний, низко-низко пролетают совы, круглые блюдца глаз, под ногами начинают появляться цветные фантики. Сначала их очень мало, но потом их становится всё больше и больше. Тише и тише, лес вырвался вперёд и упал на огромное белое поле, и наступила полная тишина. Страх охватывает меня всего от этой тишины, хочется разрушить её, но я не могу: Вдруг мой товарищ собьётся со счёта наших шагов и нам придется вернуться назад и начать всё снова.
Мне так захотелось отвлечься от настоящего, что я решаюсь на отчаянный шаг — я начинаю вспоминать. Нас было трое, но одного почему-то не стало, и мы остались вдвоём. Хотя нет, изначально нас было именно двое, и мы уже искали клад, и у нас уже была эта карта. Мы проходили по петляющей туда-сюда асфальтированной дороге, справа за редкими деревьями была видна река. Ёще был обрыв! Обрыв предварял реку. Слева — яблони, а за ними высокое-высокое здание, серое с чёрными окнами. Потом мимо нас проплывали маленькие избушечки, священники, коровы, трактора, и опять священники, люди, гулящие и гуляющие, прочее, прочее. Но вот река обступила нас со всех сторон, кроме одной, той, откуда мы пришли. Кладбище, старое, но не древнее, старое оттого, что неухожено. Такое, на котором половина могил провалилась, дорожки позарастали травой, где удивительно странно смотрится одинокий букет цветов у ржавой ограды. Откуда и почему именно в этот момент возникло оно тут? И как нам продолжать путь? Мы развернули нашу карту, что бы посмотреть, не могли ли мы ошибиться. Тут подошёл третий и начал говорить: По чему бы не побереубивать всех ублюдков, которых я каждый день вижу по телевизору? Заткнуть, наконец, эти мерзкие глотки. Бесконечные сопли, приветы родителям, стихи, когда к первой строчке приписывают вторую только ради весьма и весьма сомнительной рифмы, или патриотические песни, после прослушивания, которых хочется лишить гражданства певца и отправить его куда-нибудь в Арктику. Однако же целые залы встают и глубокомысленно смотрят в даль! Глубокомысленный взгляд — это лучшая маскировка слабоумия, в стране уж точно обречённой на что-то там такое важное, но самый главный начальник очень любит гоп-стоп. Когда я слышу слово массовая культура моя рука тянется к пистолету, которого у меня нет, но я его обязательно куплю, когда мы с вами ребята найдем клад… Я долго недоумевал, но потом собрался с мыслями и сказал что-то вроде того: Пункт первый. За что убивать столько людей, виноватых лишь в том, что они тупые сволочи? Они не ведают, что творят ( я так полагаю), и поэтому чисты перед богом, как дети, но он не дал мне довысказаться, и, довольно, истерично прервал меня. Надо отметить, что парень вообще был на взводе: переминался с ноги на ногу и ломал руки, в прочем я его никогда раньше не видел, может он всегда такой.
— Ты что, ты что скоро стемнеет. Ты знаешь, как темнеет, когда нет фонарей и освещённых окон! Мы собьемся, мы ничего не найдём! — Но с ним что-то не так, я бью его по лицу, но он мне не отвечает ударом на удар, как всегда. Я сажусь рядом с ним, жду. Проходит время и он говорит: Мы заблудились, раньше… Возможно, когда ещё только вышли, возможно, ещё раньше, когда связались с этой картой… Её нарисовал сумасшедший! Или… Или просто какому-то человеку было нечем заняться. Я даже это себе отлично представляю. Такой, знаешь, спортивного телосложения подросток сидит на чердаке и от нечего делать рисует её углём на стене.
Я говорю: Брось, карта выведена пером на пергаменте. Пергамент не терпит лжи. Нет, он меня не слышит. К чему ему рациональные объяснения? Он орёт только, что ему стыдно, что нельзя было принять в себя все семь смертных грехов из-за клочка бумаги, и скрывающегося за ним призрака большого счастья.
Есть такие люди, которых собственное говно затопило до такой степени, что они уже даже не могут любить. Их любовь это выброс каши из собственных комплексов, неудолитворённости. Я боюсь этих людей, им слишком тяжело нести это в себе, они слишком злы. Часть той силы, что всегда творит добро, желая зла. Только наоборот. Я слышу эти слова, но не могу понять, кто их произносит. Я? Нет, я молчу, я только подумал что-то такое мимолётное, уже забытое. Эти слова уже были здесь. Я пытаюсь вспомнить, что я думал потому, что здесь, в этих странных местах, мысли оживают, становятся ещё опаснее, чем обычно. Если бы можно было совсем выключить свой мозг.
Рука, мне больно. Моя рука! Я вижу кровь на своих ладонях. Я очнулся. Он, наконец, очнулся. Что со мной?, спрашивает он. Ничего, ничего просто ты потерял сознание в очень опасном месте, нас врасплох застала ночь, но мы всё равно должны уйти отсюда. Я чувствую, иначе будет хуже. Куда уж хуже? Поверь мне, надо уходить.
Мне немного стыдно за то, что я порезал его ладонь, поэтому я незаметно выкидываю нож в траву. За кустами, вставшими вдоль дороги, бегают голубые огоньки, время от времени слышатся пьяные крики загулявших кампаний, низко-низко пролетают совы, круглые блюдца глаз, под ногами начинают появляться цветные фантики. Сначала их очень мало, но потом их становится всё больше и больше. Тише и тише, лес вырвался вперёд и упал на огромное белое поле, и наступила полная тишина. Страх охватывает меня всего от этой тишины, хочется разрушить её, но я не могу: Вдруг мой товарищ собьётся со счёта наших шагов и нам придется вернуться назад и начать всё снова.
Мне так захотелось отвлечься от настоящего, что я решаюсь на отчаянный шаг — я начинаю вспоминать. Нас было трое, но одного почему-то не стало, и мы остались вдвоём. Хотя нет, изначально нас было именно двое, и мы уже искали клад, и у нас уже была эта карта. Мы проходили по петляющей туда-сюда асфальтированной дороге, справа за редкими деревьями была видна река. Ёще был обрыв! Обрыв предварял реку. Слева — яблони, а за ними высокое-высокое здание, серое с чёрными окнами. Потом мимо нас проплывали маленькие избушечки, священники, коровы, трактора, и опять священники, люди, гулящие и гуляющие, прочее, прочее. Но вот река обступила нас со всех сторон, кроме одной, той, откуда мы пришли. Кладбище, старое, но не древнее, старое оттого, что неухожено. Такое, на котором половина могил провалилась, дорожки позарастали травой, где удивительно странно смотрится одинокий букет цветов у ржавой ограды. Откуда и почему именно в этот момент возникло оно тут? И как нам продолжать путь? Мы развернули нашу карту, что бы посмотреть, не могли ли мы ошибиться. Тут подошёл третий и начал говорить: По чему бы не побереубивать всех ублюдков, которых я каждый день вижу по телевизору? Заткнуть, наконец, эти мерзкие глотки. Бесконечные сопли, приветы родителям, стихи, когда к первой строчке приписывают вторую только ради весьма и весьма сомнительной рифмы, или патриотические песни, после прослушивания, которых хочется лишить гражданства певца и отправить его куда-нибудь в Арктику. Однако же целые залы встают и глубокомысленно смотрят в даль! Глубокомысленный взгляд — это лучшая маскировка слабоумия, в стране уж точно обречённой на что-то там такое важное, но самый главный начальник очень любит гоп-стоп. Когда я слышу слово массовая культура моя рука тянется к пистолету, которого у меня нет, но я его обязательно куплю, когда мы с вами ребята найдем клад… Я долго недоумевал, но потом собрался с мыслями и сказал что-то вроде того: Пункт первый. За что убивать столько людей, виноватых лишь в том, что они тупые сволочи? Они не ведают, что творят ( я так полагаю), и поэтому чисты перед богом, как дети, но он не дал мне довысказаться, и, довольно, истерично прервал меня. Надо отметить, что парень вообще был на взводе: переминался с ноги на ногу и ломал руки, в прочем я его никогда раньше не видел, может он всегда такой.
Страница 1 из 2
