Что же ждёт меня ночью в поле?

Как ужасно! Убивать! Разве я говорил о убийстве! Я решительно не понимаю, почему люди не могут все быть братьями, любить друг друга честно и бескорыстно… Ах да вспомнил, вспомнил, как я мог забыть! Этого не может быть оттого, что найдётся кто-то, кто развратит их. Я же знал, хе, хе. Мой товарищ, сё это время изучавший карту, вдруг словно очнулся Послушай, — начал он, — мой друг не договорил, но я договорю за него. С чего ты взял, что мы ищем клад? Если два человека сидят у могил и изучают какую-то карту, разве это повод утверждать, будто они ищут клад? Да и сам посуди. Если бы мы были кладоискатели, то разве не поспешили бы мы уничтожить тебя, прознавшего о наших планах, и даже рассчитывающего получить свою долю? А раз мы спокойно говорим с тобой, то разве не оправдывает это уж нас целиком и полностью в твоих глазах?. Третий ухмыльнулся и, мигом раскусив хитроумный план моего товарища, прыгнул на него и резким движением свернул шею. Теперь я второй, а не третий, теперь мы идём с тобой. Тебе же нет никакой разницы, ты всё равно уже решил поделиться второй половиной клада. Я тоже не жадный, не жадный, я не буду тебя убивать, если ты не убьёшь меня. А главное без обид. На обиженных цистерны с нефтью возят… Эй, эй очнись, пошли, нам надо идти… Так значит, я иду ночью в поле с убийцей моего друга, друга лучшего, мы с детства мечтали только о том, как вырастим и пойдём за кладом. Всё это долбаное детство! Между родительскими порками, между драками, драками чтобы в кровь (только в детстве можно без злобы кинуть в человека камень, ударить головой об асфальт), между унижениями от больших мальчиков сидели с ним напротив его дома, на дереве и мечтали о кладе! Ещё раньше были оба индейцами, скакать на лошади весь день напролёт и всё такое, и я обзывал дурой соседскую девчонку, а он доблестно меня бил, гнал до угла, жал руку и говорил, что всегда будет готов ответить услугой на услугу. Наши матери гуляли коляска к коляске, но о чём они говорили, я уже не могу припомнить, так же как не могу припомнить, мечтали мы тогда уже о нашем кладе или нет.

И вот всё становится ясно. Разве мог мой друг биться в истериках и говорить, что всё напрасно, это мог сделать только человек с совестью убийцы. Не смотря на то, что всё стало вдруг так ясно, я чувствую во всём этом что-то не то. Я вглядываюсь в лицо считающего шаги, но не могу разглядеть его, ночь слишком темна. Что-то не так, воспоминания слишком живы, но одновременно как-то не естественны… Я вижу себя в них со стороны! Но это не играет большой роли или? Это не воспоминания! Я не могу помнить того, чего не могло произойти. Невозможно увидеть себя со стороны!

Возможно, — поворачивается он ко мне, — я давно уже перестал считать шаги и поэтому мог слушать тебя. Знай же, что невозможного нет, я, например, услышал твой мысли. Я не хочу сказать, что всё так и было, как ты говоришь. Всё было совсем не так, по крайней мере, для меня. Но воспоминания твои очень для меня оскорбительны, как мог ты мой лучший друг принять меня за убийцу меня? Нет, я не менял лица, я это я. Твои самооправдания кощунственны, я хотел простить тебе твой проступок. Но теперь это невозможно, ибо я окончательно убедился, что у каждого из нас свой клад. Вместе мы ничего не найдём.

И он долго идёт молча, возле меня. Кажеться, протяни руку и можно дотронуться. Но становится дальше и дальше. Сначала больно, потом страшно, потом легко. Иду в поле ночью, по обрывкам газет, осколкам дисков. Что-то ждёт меня.