Пригород Милана. 1870 год. Чахлый мул лениво трусил по пыльной дороге, лениво общипывая редкие травинки. Седок насуплено смотрел вперед, изредка оглядываясь, чтобы погрозить кулаком кому-то невидимому.
Добавить в моё избранное
5 мин, 44 сек 11868
— Проклятье, — бормотал он.
— Вы меня еще вспомните. Вот найду писаку поприличнее — с вображением! — он вам покажет!
А ведь так хорошо все начиналось… Всадник негодующе высморкался в цветастый платок. По сути, у него было все — ненависть избранных и любовь многих, возлюбленная и смертельный враг, верные друзья и подлые хулители, а теперь… Он никому не нужен — он просто посмешище, анекдот, байка, слух. Никто не принимает его всерьез.
Кольбер де Жисте поправил на боку шпагу с эфесом в виде головы чертовски удивленного кролика и поплотнее закутался в плащ. А как хорошо все начиналось… Милан. Театр Ла Скала. 1870 год.
— Призрак стал совершенно невозможен, — директор театра изо всех сил пытался не сорваться в затяжной обморок. Воздух в кабинете, казалось, превратился в липкую пресную патоку, и судорожные трепыхания веера ничуть не помогали делу.
— Он требует ставить «Травиату»!
— Ну и поставьте, зачем так убиваться? — поинтересовался казначей.
— Смета разработана, фонды есть, декорации имеются.
— Губернатор, — директор постарался вложить в это слово побольше издевки, — настаивает на «Дон Жуане».
В кабинете воцарилась тишина: директор с содроганием припомнил увлечение губернатора культурой Ближнего Востока — от культуры градоправления до культуры пыток, а финансист попытался представить, во сколько театру еще обойдутся компенсации родным и близким тех, кто подвернется Призраку.
Призрак звался именно так по трем причинам. Во-первых, его никто никогда не видел — даже жертв своих этот обитатель театра душил только со спины. Во-вторых, он славился невероятной мстительностью и беспокойностью — каждый директор перед смертью доходил до той точки раздражения, когда в бешенстве начинаешь бегать по комнате, разбивая все, что под руку попадется. Директора предпочитали бегать по театру, всячески оскорбляя Призрака — после чего живыми их уже никто не видел. И в-третьих, Призрак чрезвычайно любил, когда его звали именно Призраком. Говорят, это ему нравилось настолько, что он даже не стал душить матершинника Буке, который до встречи с сим персонажем рифмовал слово «Призрак» только с неприличными словами. Впрочем, Буке после того случая в театре тоже никто не видел — говорили, он обосновался аж на другой стороне Альп, для надежности.
— Надо устроить Маскарад, — вдруг сказал казначей.
— Позовем губернатора, скажем — это такой новый вид спектакля — интерактивный.
— В восточном стиле, — дополнил директор и его бледные щеки вновь засияли румянцем.
— А губернатора посадим… — В девятую ложу, — закончил финансист.
— Все равно туда никто билеты не покупает!
В день маскарада При зрак проснулся поздно — вино, купленное «по случаю», оказалось весьма необычным на вкус. Каждый глоток переливался во рту, ежесекундно расцветая все новыми нотками букета, хотелось пробовать еще и еще… И вот теперь Призрак маялся похмельем.
Нацепив любимую серебряную маску и облегченно вздохнув «Холодненькая»…, оперный гений выбрался на прогулку. Лениво прохаживаясь по шатким переходам галерки, он случайно бросил взгляд вниз… и оцепенел: кресла в зрительном зале были аккуратно сняты, оркестровая яма забита досками, а поверх всего этого безобразия рабочие сцены, матерно поминая владельцев театра и, почему-то, губернатора, раскатывали жаккард. Судя по убранству на сцене, более подходящему какому-нибудь гарему, ткань имитировала персидские ковры.
— Гарем? В моем театре!!! — взревел Призрак. Перед глазами плавали красные облака, а перила под затянутыми в белый шелк пальцами сминались, как бумажные.
— О, нет!
— О, и вы — Призрак Оперы? Как оригинально, сэр… — протянули Клаудия и Кристина, поставленные встречать гостей в костюмах оттоманских плясуний.
— Да, именно, — важно ответил Призрак, но в его душу уже закрались самые черные подозрения.
— Добро пожаловать, сэр, — Кристина отточенным жестом забрала у гостя плащ и шляпу, сунула ему сложенную пополам открытку с программой вечера и повернулась к новоприбывшим, — а вы, сэр? Тоже Призрак Оперы?
— Призрак Оперы и Балета! — высокий двухметровый щеголь манерно кивнул девушке, профессионально пожирая ее глазами.
— Мадемуазель?
— Вас ждут, сэр, — Кристина едва заметно вздохнула. В ее огромных синих глазах можно было легко прочесть: «И когда же до этих болванов дойдет, что это им театр — развлечение, а не нам?» Призрак в состоянии глубокого шока пробирался по фойе, ныне засаженном проволочно-бумажными цветами и пальмами. Бокал шампанского, прихваченный с подноса сонного официанта, холодил ладонь и отвлекал ровно настолько, чтобы не сойти с ума.
Вдруг Призрака толкнули, он всплеснул руками, пытаясь удержать равновесие, и со всего маху окатил пожилого джентльмена в дурацком камзольчике, расшитом бисером и кокетливой кружевной масочке, оживленно болтавшего с красоткой из кордебалета.
— Вы меня еще вспомните. Вот найду писаку поприличнее — с вображением! — он вам покажет!
А ведь так хорошо все начиналось… Всадник негодующе высморкался в цветастый платок. По сути, у него было все — ненависть избранных и любовь многих, возлюбленная и смертельный враг, верные друзья и подлые хулители, а теперь… Он никому не нужен — он просто посмешище, анекдот, байка, слух. Никто не принимает его всерьез.
Кольбер де Жисте поправил на боку шпагу с эфесом в виде головы чертовски удивленного кролика и поплотнее закутался в плащ. А как хорошо все начиналось… Милан. Театр Ла Скала. 1870 год.
— Призрак стал совершенно невозможен, — директор театра изо всех сил пытался не сорваться в затяжной обморок. Воздух в кабинете, казалось, превратился в липкую пресную патоку, и судорожные трепыхания веера ничуть не помогали делу.
— Он требует ставить «Травиату»!
— Ну и поставьте, зачем так убиваться? — поинтересовался казначей.
— Смета разработана, фонды есть, декорации имеются.
— Губернатор, — директор постарался вложить в это слово побольше издевки, — настаивает на «Дон Жуане».
В кабинете воцарилась тишина: директор с содроганием припомнил увлечение губернатора культурой Ближнего Востока — от культуры градоправления до культуры пыток, а финансист попытался представить, во сколько театру еще обойдутся компенсации родным и близким тех, кто подвернется Призраку.
Призрак звался именно так по трем причинам. Во-первых, его никто никогда не видел — даже жертв своих этот обитатель театра душил только со спины. Во-вторых, он славился невероятной мстительностью и беспокойностью — каждый директор перед смертью доходил до той точки раздражения, когда в бешенстве начинаешь бегать по комнате, разбивая все, что под руку попадется. Директора предпочитали бегать по театру, всячески оскорбляя Призрака — после чего живыми их уже никто не видел. И в-третьих, Призрак чрезвычайно любил, когда его звали именно Призраком. Говорят, это ему нравилось настолько, что он даже не стал душить матершинника Буке, который до встречи с сим персонажем рифмовал слово «Призрак» только с неприличными словами. Впрочем, Буке после того случая в театре тоже никто не видел — говорили, он обосновался аж на другой стороне Альп, для надежности.
— Надо устроить Маскарад, — вдруг сказал казначей.
— Позовем губернатора, скажем — это такой новый вид спектакля — интерактивный.
— В восточном стиле, — дополнил директор и его бледные щеки вновь засияли румянцем.
— А губернатора посадим… — В девятую ложу, — закончил финансист.
— Все равно туда никто билеты не покупает!
В день маскарада При зрак проснулся поздно — вино, купленное «по случаю», оказалось весьма необычным на вкус. Каждый глоток переливался во рту, ежесекундно расцветая все новыми нотками букета, хотелось пробовать еще и еще… И вот теперь Призрак маялся похмельем.
Нацепив любимую серебряную маску и облегченно вздохнув «Холодненькая»…, оперный гений выбрался на прогулку. Лениво прохаживаясь по шатким переходам галерки, он случайно бросил взгляд вниз… и оцепенел: кресла в зрительном зале были аккуратно сняты, оркестровая яма забита досками, а поверх всего этого безобразия рабочие сцены, матерно поминая владельцев театра и, почему-то, губернатора, раскатывали жаккард. Судя по убранству на сцене, более подходящему какому-нибудь гарему, ткань имитировала персидские ковры.
— Гарем? В моем театре!!! — взревел Призрак. Перед глазами плавали красные облака, а перила под затянутыми в белый шелк пальцами сминались, как бумажные.
— О, нет!
— О, и вы — Призрак Оперы? Как оригинально, сэр… — протянули Клаудия и Кристина, поставленные встречать гостей в костюмах оттоманских плясуний.
— Да, именно, — важно ответил Призрак, но в его душу уже закрались самые черные подозрения.
— Добро пожаловать, сэр, — Кристина отточенным жестом забрала у гостя плащ и шляпу, сунула ему сложенную пополам открытку с программой вечера и повернулась к новоприбывшим, — а вы, сэр? Тоже Призрак Оперы?
— Призрак Оперы и Балета! — высокий двухметровый щеголь манерно кивнул девушке, профессионально пожирая ее глазами.
— Мадемуазель?
— Вас ждут, сэр, — Кристина едва заметно вздохнула. В ее огромных синих глазах можно было легко прочесть: «И когда же до этих болванов дойдет, что это им театр — развлечение, а не нам?» Призрак в состоянии глубокого шока пробирался по фойе, ныне засаженном проволочно-бумажными цветами и пальмами. Бокал шампанского, прихваченный с подноса сонного официанта, холодил ладонь и отвлекал ровно настолько, чтобы не сойти с ума.
Вдруг Призрака толкнули, он всплеснул руками, пытаясь удержать равновесие, и со всего маху окатил пожилого джентльмена в дурацком камзольчике, расшитом бисером и кокетливой кружевной масочке, оживленно болтавшего с красоткой из кордебалета.
Страница 1 из 2
