Пригород Милана. 1870 год. Чахлый мул лениво трусил по пыльной дороге, лениво общипывая редкие травинки. Седок насуплено смотрел вперед, изредка оглядываясь, чтобы погрозить кулаком кому-то невидимому.
Добавить в моё избранное
5 мин, 44 сек 11870
Джентльмен сурово посмотрел на обидчика, девица взвизгнула и тут же исчезла.
— Молодежь, — процедил облитый.
— вы хоть представляете, сколько такой костюм стоит? Это же Призрак Оперетты, от m-me Jeanette!
— Господи, — прошептал Призрак, покрывшись холодным потом.
— Оперетты?
— Замечательный жанр, — тут же повеселел джентльмен.
— Я считаю — намного, намного интереснее замшелой оперы.
— Но опера — это же, — попытался запальчиво возразить призрак.
— Знаю, знаю, знаю, — махнул рукой облитый.
— Тысячу раз слышал. Прошло ее время. Искусство идет вперед. Коллега! — вдруг рявкнул он, глядя куда-то за пальму.
— Сюда попрошу.
Из-за колонны показался человек с обильно подведенным белилами лицом. Его костюм в крупную черную и белую клетку был так тонок, что казался второй кожей.
— Призрак Пантомимы, — представил новоприбывшего Призрак Оперетты.
— Ришар, объясни этому замшелому осколку 16 века, что к чему.
Примерно через полчаса Призрак понял, что нить разговора им далеко утрачена. Еще через час он понял, что дискуссия ведется на таком уровне, что, из слов не не понимает ничего, кроме предлогов. Наконец, когда из бумажных зарослей выплыл некто, представившийся Малым Художественным Академическим Призраком, несчастный обитатель оперы не выдержал:
— Прекратите немедленно! Вы несете чушь, чушь и еще раз чушь — вся эта заумь не имеет никакого отношения к Настоящему Искусству!
Многочисленные Призраки, столпившиеся вокруг, удивленно уставились на бунтаря. Казачий Призрак Песни и Пляски успокаивающе потрепал возмутителя спокойствия по плечу, произнес: «когнитивный диссонанс!» и вернулся к беседе. Прочие последовали его примеру.
Призрак бежал по знакомым коридорам, отмахиваясь от образов, которые то и дело всплывали у него перед глазами. Хотелось все забыть, стереть — как будто и не было сегодняшнего кошмара, но в душе он знал — что-то в нем надломилось.
Теперь, открывая партитуру, он всегда будет слышать вкрадчивый шепоток Драматического Призрака «Речь — единственный инструмент, достойный человека, а прочее — костыли!».
Перечитывая либретто, он будет видеть между строк: «Рельсы в сюжете — смерть. Импровизация — единственный путь» — именно так и вещал Призрак Пантомимы.
Проектируя костюмы и декорации, он постоянно будет ощущать вину, внушенную ему Камерным Призраком: «Условность во всем, пусть зритель думает! Любая деталь превращает его в скотину».
«Передушить бы всех», — с тоской подумал Призрак, но тут же в раздражении отбросил эту мысль: искалеченную душу это не исцелит. Он лениво перелистал том исторических хроник, с которым сверялся для своей последней оперы, и вдруг его осенило: неважно, как было на самом деле. Надо лишь постараться, чтоб в веках все запомнилось, как нужно ему. Он уже отравлен, а потому — надо найти того, кто сможет. Подальше, чтобы до него не добралась зараза, пока книга не будет готова.
Итак, в путь.
Через 10 лет в далеком Копенгагене молодой, но талантливый писатель с опаской глянул на странного посетителя и принял его предложение. Хоть одежда визитера была потрепанной, сапоги — потертыми, а маска — из самой простой шерсти, миланского золота он отсыпал щедро, не спрашивая о сроках.
Писатель снова проверил кошель — тот не опустел, как обычно случалось с тролльим золотом, а на половике у двери еще темнели следы мокрой обуви посетителя. Значит, пора писать.
Отличное гусиное перо на миг застыло над листом бумаги и вывело: «Париж, 1870 год».
— Молодежь, — процедил облитый.
— вы хоть представляете, сколько такой костюм стоит? Это же Призрак Оперетты, от m-me Jeanette!
— Господи, — прошептал Призрак, покрывшись холодным потом.
— Оперетты?
— Замечательный жанр, — тут же повеселел джентльмен.
— Я считаю — намного, намного интереснее замшелой оперы.
— Но опера — это же, — попытался запальчиво возразить призрак.
— Знаю, знаю, знаю, — махнул рукой облитый.
— Тысячу раз слышал. Прошло ее время. Искусство идет вперед. Коллега! — вдруг рявкнул он, глядя куда-то за пальму.
— Сюда попрошу.
Из-за колонны показался человек с обильно подведенным белилами лицом. Его костюм в крупную черную и белую клетку был так тонок, что казался второй кожей.
— Призрак Пантомимы, — представил новоприбывшего Призрак Оперетты.
— Ришар, объясни этому замшелому осколку 16 века, что к чему.
Примерно через полчаса Призрак понял, что нить разговора им далеко утрачена. Еще через час он понял, что дискуссия ведется на таком уровне, что, из слов не не понимает ничего, кроме предлогов. Наконец, когда из бумажных зарослей выплыл некто, представившийся Малым Художественным Академическим Призраком, несчастный обитатель оперы не выдержал:
— Прекратите немедленно! Вы несете чушь, чушь и еще раз чушь — вся эта заумь не имеет никакого отношения к Настоящему Искусству!
Многочисленные Призраки, столпившиеся вокруг, удивленно уставились на бунтаря. Казачий Призрак Песни и Пляски успокаивающе потрепал возмутителя спокойствия по плечу, произнес: «когнитивный диссонанс!» и вернулся к беседе. Прочие последовали его примеру.
Призрак бежал по знакомым коридорам, отмахиваясь от образов, которые то и дело всплывали у него перед глазами. Хотелось все забыть, стереть — как будто и не было сегодняшнего кошмара, но в душе он знал — что-то в нем надломилось.
Теперь, открывая партитуру, он всегда будет слышать вкрадчивый шепоток Драматического Призрака «Речь — единственный инструмент, достойный человека, а прочее — костыли!».
Перечитывая либретто, он будет видеть между строк: «Рельсы в сюжете — смерть. Импровизация — единственный путь» — именно так и вещал Призрак Пантомимы.
Проектируя костюмы и декорации, он постоянно будет ощущать вину, внушенную ему Камерным Призраком: «Условность во всем, пусть зритель думает! Любая деталь превращает его в скотину».
«Передушить бы всех», — с тоской подумал Призрак, но тут же в раздражении отбросил эту мысль: искалеченную душу это не исцелит. Он лениво перелистал том исторических хроник, с которым сверялся для своей последней оперы, и вдруг его осенило: неважно, как было на самом деле. Надо лишь постараться, чтоб в веках все запомнилось, как нужно ему. Он уже отравлен, а потому — надо найти того, кто сможет. Подальше, чтобы до него не добралась зараза, пока книга не будет готова.
Итак, в путь.
Через 10 лет в далеком Копенгагене молодой, но талантливый писатель с опаской глянул на странного посетителя и принял его предложение. Хоть одежда визитера была потрепанной, сапоги — потертыми, а маска — из самой простой шерсти, миланского золота он отсыпал щедро, не спрашивая о сроках.
Писатель снова проверил кошель — тот не опустел, как обычно случалось с тролльим золотом, а на половике у двери еще темнели следы мокрой обуви посетителя. Значит, пора писать.
Отличное гусиное перо на миг застыло над листом бумаги и вывело: «Париж, 1870 год».
Страница 2 из 2
